— С этими детьми одни расходы, — хмыкает Арсений. Он открывает передо мной дверь, пропуская вперёд.
Звонок колокольчика звучит уже не тревожно, а почти жизнерадостно.
Теперь он принимает мою игру. Пока мы можем быть друг для друга бывшими, между которыми натягивается тоненькая ниточка дружбы.
Пока только дружбы.
Я кидаю на него беглый взгляд и улыбаюсь, выходя на улицу. Майское солнце бьёт в лицо, слепит. Воздух густой, тёплый, пахнет асфальтом, тополиным пухом и попкорном.
— Это ещё не всё, — продолжаю я, когда он равняется со мной на крыльце. Я снова беру его под локоть. — Павлик отказывается летом проходить школьную практику. Вчера устроил мне очередной скандал, что его в школе все достали и что каникулы — это его законное время для отдыха.
— Какой деловой, — Арсений вновь хмурится, но в углу его глаза играет та же смешинка. — У меня к тебе тоже есть один важный разговор.
Мы начинаем спускаться по невысокой лестнице. Его шаги подстраиваются под мои.
— Какой? — спрашиваю я.
— Я хочу в августе отпуск запланировать, — говорю он, а я смотрю на свои розовые кроссовки на серых ступенях.
Он косится на меня.
— Чтобы мы все поехали… — он делает паузу, набирая воздух в лёгкие, и выдыхает самое главное, самое страшное, самое желанное: — ты, я и дети.
Я замираю на секунду. Потом мой шаг снова становится ровным. Я не говорю ни «да», ни «нет». Я просто иду рядом.
В солнечном майском мареве мне уже мерещится шум прибоя и солёный запах моря. Я даже слышу всплески и смех Аришки с Павликом.
— Я подумаю над твоим предложением, — отвечаю я.
54
Я выхожу из номера, тихонечко закрываю за собой дверь, чтобы не разбудить детей, и замираю.
Прямо из соседнего номера, в тот же миг, выходит Арсений. Он тоже останавливается, увидев меня. Мы стоим вдвоём в длинном, погружённом в полумрак. Между нами — пять шагов молчания и тяжёлый, сладковатый запах спящего отеля: чистящих средств, цветочного освежителя и чужого парфюма
Смотрим друг на друга. Я в лёгких льняных шортах и просторной белой футболке, босиком, держа в руках сандалии. Он — в тёмных спортивных штанах и серой майке, которая обтягивает его плечи.
Его волосы, слегка посеребрённые у висков, взъерошены, будто он тоже ворочался, не в силах уснуть.
— Привет, — наконец говорю я, и мой голос звучит глухо и испуганно.
— Привет, — отзывается он. — Я тоже решил на ночь глядя выйти прогуляться. Не спится.
— Да, похоже, мы с тобой синхронизировались, — я слабо улыбаюсь.
Он делает несколько шагов по мягкому, тёмно-бордовому ковру, подходит ближе.
Запах от него — тёплый, мужской, смесь морской соли, солнца и отельного мыла с нотами лемонграсса. Он смотрит на мои босые ноги, потом в глаза.
— Ты не будешь против, если я составлю тебе компанию?
В груди что-то сжимается — страх, надежда, волнение.
— Нет. Не против.
Я протягиваю руку, и он, без колебаний, подставляет локоть. Его кожа под моей ладонью горячая, живая. Мы медленно идём в сторону лифтовой площадки. Наши шаги беззвучны. Из-за дверей доносится лишь равномерный гул кондиционеров и чей-то храп.
Сегодня у нас последняя ночь отпуска.
Завтра утром мы улетаем. Возвращаемся домой. Мысли об этом наполняют меня тихой грустью. Эти две недели у ласкового, лазурного моря были… очень тёплыми. Уютными. Светлыми.
Нам было весело. По-настоящему.
И что странно — именно в этот отпуск, будучи бывшей женой Арсения, я смогла, наконец, разглядеть то, что раньше тонуло в быте, в обидах, в усталости. Я увидела, насколько он заботливый отец.
Я и раньше знала, что он хороший папа, любящий, но я была слишком вовлечена в нашу семейную жизнь, в наши отношения, в сам брак.
Его роль отца смазывалась, становилась фоном, чем-то обыденным и само собой разумеющимся. Я принимала её как данность и никогда не обращала внимания на многие мелочи.
А здесь, на отдыхе, эти мелочи раскрылись для меня с новой силой.
Как он каждое утро, не сговариваясь, шёл за свежими круассанами и какао для Аришки, потому что помнил, что она любит именно шоколадные.
Как он терпеливо, час за часом, учил Павлика плавать с маской, не поднимая голоса, даже когда тот захлёбывался и злился.
Как он перед ночью, уже смертельно уставший, рассказывал Аришке сказки и не ругался, что она уже взрослая для сказок.