Он говорит как мужчина. Как человек, который прожил множество долгих, одиноких ночей с тяжелыми мыслями. Как близкий, родной человек, который наконец-то осознал весь масштаб боли, которую причинил. Не только мне. Детям. Себе.
Он смотрел на наш развод, на меня, на самого себя, на наших плачущих детей — со стороны. И масштаб трагедии, которую мы все пережили, его поистине напугал.
Вина — это требовательное чувство. Вина всегда ждёт прощения, надеется, что грехи отпустят и завтра можно будет проснуться с чистым сердцем.
Но в Арсении сейчас говорит не только вина. В нём говорит сожаление. Любовь. Привязанность. И наконец — горькое, взрослое осознание.
И только сейчас, спустя месяцы после всей этой жестокой круговерти, он может себе позволить заговорить об этом. О том, что совершил. К чему привёл. Что потерял.
И я сама, прижавшись к его тёплой, знакомой груди, понимаю то, что отказывалась признавать все эти месяцы. Я не до конца осознавала всю огромную ценность того, что у нас было. Наша любовь, наша забота, наша ежедневная привязанность — всё это казалось мне само собой разумеющимся. Фоном жизни.
Но безжалостная реальность показала мне: это и было самым главным богатством. Самым тёплым и прочным. И далеко не во всех семьях бывает так, как было когда-то у нас с Арсением.
Нам повезло друг с другом.
Но мы поняли это слишком поздно.
По щекам катятся горячие, солёные, бесшумные слёзы. Я всхлипываю, пряча лицо в его шее.
Он замирает, чувствуя влагу на своей коже. Его руки на моей спине сжимаются чуть сильнее. А потом он медленно, не отпуская, отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо своими тёплыми ладонями.
Большими пальцами, осторожно он смахивает мои слёзы. Его глаза во мраке кажутся бездонными.
— Я не хочу, чтобы ты плакала, — шепчет он, и его голос хрипит от сдерживаемых эмоций.
Я смотрю на него, на эти знакомые до каждой морщинки черты, на губы, сжатые в тонкую, напряжённую линию. Всё внутри переворачивается, болит, ноет и одновременно — поёт от какой-то дикой, запретной надежды.
— Ты сейчас слишком много говоришь, Арсений, — судорожно выдыхаю я, шмыгаю носом, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Голос срывается на шёпот. — Мог бы… мог бы просто поцеловать.
Арсений снова застывает. Даже в скупом свете луны и далёких фонарей я вижу, как широко раскрываются его глаза. Как расширяются зрачки, поглощая весь окружающий мрак. Он шумно, с присвистом, выдыхает, будто его ударили в солнечное сплетение.
Я не отвожу взгляда. Не отступаю. Просто шепчу, едва слышно, чтобы слова унесло шумом прибоя, но чтобы он их уловил:
— Не заставляй меня повторять.
55
Я целую Полину, и мир сужается до точки
Сейчас для меня существуют только тепло её губ, солёных от слёз и моря.
Это не поцелуй влюблённого, не требование, не попытка что-то вернуть.
Это признание. Капитуляция.
Мои губы касаются её с такой осторожностью, будто она призрачна и вот-вот развеется под моим прикосновением.
Этот поцелуй — тихая гибель. Я запомню этот поцелуй до конца моих дней. Это точка отсчета моих новых мыслей, моих новых бессонных ночей.
Я тону в этом поцелуе, в этом мгновении, и не хочу всплывать.
Всё, что было — мой побег, моя жестокость, слезы Полины, холодные стены лондонского дома, истерики Насти — всё это отступает, стирается шумом прибоя.
Остаётся только она.
Её дыхание, сбившееся, прерывистое. Её пальцы, вцепившиеся в мою майку, будто она тоже боится, что она развеется под новым порывам теплого ветра.
Из меня хлещет такое дикое, неконтролируемое сожаление, что мне самому становится страшно.
Я целую её глубже, отчаяннее, уже не спрашивая разрешения. Я ищу в этом поцелуе прощение, которого не заслуживаю. Ищу путь назад, которого нет.
Я — трус.
Я просто бежал.
Бежал от этого тепла, от этой простой, бесхитростной любви. Трус и дурак.
Вдруг её губы замирают. И она отстраняется. Резко, как будто обожглась. Её глаза во тьме огромные, полные испуга и волнения.
— Ты все также хорошо целуешься, — тихо и хрипло признается она. — Но нам не стоило.
Она делает шаг назад по влажному песку, потом ещё один. Разворачивается и почти бежит.
Я стою, парализованный. Шокированный.
Она уже почти скрылась в тени пальм, у тропинки к отелю. Её силуэт тает в темноте.
И тогда во мне что-то щёлкает. Ломается. Инстинкт, сильнее разума, сильнее всех доводов и страхов.
Я срываюсь с места. Песок летит из-под пят. Я не бегу — я лечу, не чувствуя ног, не думая ни о чём, кроме одной цели — догнать её. Настичь. Не дать ей уйти в эту ночь одну, с этой болью, которую я снова причинил.