Эти месяцы, эти недели, эти дни — всё, что у меня осталось до Лондона, — я буду выжимать из них каждую каплю.
Каждую крошку. Даже домашние уроки, эти вечные муки с уравнениями и правилами, теперь будут для меня благословением.
Я не позволю унынию затопить себя. Не буду спрашивать «почему?»
Этот вопрос — как нож в старой ране: только глубже вгоняет лезвие, делает больно, а ответа не приносят.
Я буду лёгкой. Я буду весёлой. Я буду мамой, которую вспоминают со светлой улыбкой где-то там, в туманном Альбионе.
Я подхожу к калитке, роюсь в сумке замёрзшими пальцами в поисках ключей.
Когда я открываю калитку, то слышу:
— Полечка! Приве-е-ет!
Голос знакомый, громкий летит ко мне через улицу.
Я оборачиваюсь.
Через дорогу, у только что припаркованной черной иномарки стоит Елена Ивановна. Моя бывшая свекровь.
Она вскидывает руку в перчатке и машет мне с жуткой улыбкой.
Затем приподнявшись на носочках, семенит ко мне через дорогу
Я замираю, сжимая в руке ключи. Смотрю, как она приближается.
Елена Ивановна… Она не меняется. Норковая шуба до колен, аккуратные черные сапожки.
На голове нет шапки — она их терпеть не может, говорит, что они портят укладку.
И правда, её седые волосы, обрезанные ровным каре, лежат идеальными, чёткими линиями, будто только что из-под рук парикмахера.
Лицо почти без морщин — результат регулярных визитов к косметологу и уколов красоты. Но возраст всё равно виден. Он в глубине глаз, в лёгкой обвислости кожи у шеи, в какой-то необъяснимой, но читаемой усталости, которую не скрыть ни одним филером.
— Полечка, родная, я к тебе приехала! — её голос веселый и беззаботный.
Ведет себя не как женщина на пенсии, а как девочка.
Она уже передо мной, и, не дав опомниться, накрывает меня облаком дорогих духов, морозной свежести и ласкового тепла.
Она обнимает меня, прижимает к меховому воротнику, и её тёплые, сухие губы прикасаются к моей щеке — два лёгких, беглых поцелуя. Пахнет дорогим кремом, пудрой и её неизменным «Шанель № 5».
— Привет, Полечка, я соскучилась по тебе, — она отстраняется, сжимая мои плечи в своих цепких, сильных пальцах, и ласково улыбается. Её глаза бегло сканируют моё лицо.
А затем, не дожидаясь приглашения, она юрко проскальзывает в открытую калитку и решительно идёт по расчищенной дорожке к крыльцу, снимая перчатки и расстёгивая шубу.
— А ты хорошо выглядишь, Полечка, такая свежая, румяная, — бросает она через плечо, и в её голосе звучит неподдельное, как мне кажется, одобрение.
Я нагоняю её, аккуратно беру за рукав шубы. Под пальцами — невероятно мягкий, шелковистый мех. Я мягко, но настойчиво останавливаю её на полпути к крыльцу.
— Елена Ивановна.
Она оборачивается, её ухоженное лицо выражает лёгкое, игривое недоумение.
— Что такое, милая?
— Зачем вы пришли? — мой голос звучит ровно.
Я не стану психовать. Не стану выговаривать недовольство бывшей свекрови. Я выше этого.
— Ну что ты, милая, — она фыркает, мягко, но решительно высвобождает рукав из моих пальцев. — Ты заставишь меня стоять на холоде? Я замерзну, как сурок.
И она снова поворачивается и продолжает путь к крыльцу, оставляя меня стоять с пакетом кексов и с нарастающей тревогой.
Я не жду ничего хорошего.
Я терпеливо выдыхаю. Белый парок рассеивается в морозном воздухе.
Через пару минут мы уже в прихожей. Елена Ивановна с лёгкостью сбрасывает с себя шубу — я машинально ловлю её, тяжелую, пахучую, — и нагло, по-хозяйски проходит в гостиную, оглядываясь.
Я следую за ней, мысленно уговаривая себя: «Не скандалить. Не грубить. Не кричать. Сдержаться. Просто выслушать и проводить».
Она плюхается на мой диван, покрытый мягким белым пледом, с лёгким стоном удовольствия. Бьёт ладонью по свободному месту рядом с собой.
— Садись, садись, Поля, не стой как столб.
Я медленно опускаюсь рядом, откладывая пакет с кексами на журнальный столик. В груди — камень.
Я готова к плохим новостям. К упрёкам. К просьбам не мешать Арсению. Ко всему.
Елена Ивановна снова берёт мои руки в свои. Её пальцы тёплые, узкие, с идеальным маникюром нежного персикового оттенка.
— Полечка, я хочу сказать тебе большое спасибо.
Я непроизвольно вскидываю бровь. Это последнее, чего я ожидала услышать.
— За что? — звучит мой сдержанный, почти безразличный вопрос.
— За то, что ты такая умничка, — её лицо расплывается в широкой, искренней улыбке. Глаза щурятся. — За то, что не тиранила моих внуков. И за то, что не втянула детей в ваши с моим сыном разборки. За то, что позволила Арсению остаться отцом. И за то, что сохранила их детскую любовь к моему сыну. Как к отцу.