Даже спустя десятилетия, когда стал понятен исторический проигрыш, старшее поколение не желало признаваться в ошибках. Характерно суждение Глеба Струве в «Русской литературе в изгнании»:
«Молодым писателям, если они хотели оставаться в русской литературе, нечего было и думать о существовании на литературные заработки. Переводили их редко. Приходилось зарабатывать каким-то другим трудом, физическим или конторским, редко способствовавшим творческой работе, хотя и дававшим какой-то новый жизненный опыт, или уходить в литературу той страны, где они жили, что некоторые и делали, или же влачить полуголодное богемное существование. И все-таки материальному фактору едва ли следует придавать решающее значение. Не забудем о тягостях, с которыми чуть не до самого конца приходилось бороться Достоевскому».
Перед нами типичное ритуальное высказывание с непонятно зачем пристегнутым Федором Михайловичем. С таким же эффектом можно было копнуть глубже и воззвать к теням Радищева или протопопа Аввакума. Проблема в том, что «материальный фактор» и сам по себе, и как знак иерархического, символического распределения свидетельствовал о явном непонимании разницы между «до» и «после». Существование в эмиграции требовало максимально быстрого «сшивания» поколений. Только при таком условии можно говорить о передаче «заветов отцов». Но мысль о необходимости «подвинуться» просто не приходила в сознание как издателей, деятелей культурного движения, так и самих классиков.
О том, как жили и чему могли завидовать «молодые писатели», можно узнать в дошедших до нас источниках – дневниках и письмах. Одно из самых трагических свидетельств – обширный дневник Ирины Кнорринг. Кружным путем – через Турцию и Африку – семья поэтессы добралась до Франции. Ее отец – педагогический работник – устроился в Тургеневскую библиотеку. Время от времени в «Последних новостях» публиковали его статьи на музыкальные темы. Естественно, что денег семье не хватало. Подрабатывать приходилось и жене, и дочери. Так как квалификации у Ирины не было, то она вынуждена была заняться шитьем на дому – занятием, знакомым нам по романам Бальзака и Золя. Ее работодательница носила узнаваемую литературную фамилию. Вот запись из дневника Кнорринг за 10 июня 1925 года:
«Во вторник поехала к мадам Гофман. Проработала у нее весь день. Вышивала шелком уже тонкую работу. Хорошо, только медленно. Вечером она говорит: “Ну что же? Работы сейчас нет. Приходите в четверг, может, будет работа. Я уже заплачу тогда. Тогда поговорим, если хотите работать у меня”. Работы нет, я это знала».
Кроме того, Кнорринг берет вторую работу – вышивку сумок киевским швом. Работа была спешная, приходилось засиживаться далеко за полночь. При этом ее обманывали. Обманывала и первая заказчица, и вторая. Дневник от 30 июня того же года. Речь идет о мадам Гофман:
«Она сама очень симпатичная, но одно мне неприятно: все-таки она меня эксплуатирует. Ведь за первую неделю я получила всего 35 франков. Не знаю, с этой или с прошлой буду получать 60. Не много, но ведь ничего другого нет. Иногда бывает работа и Мамочке. Одна неделя была такая, что каждый день я вставала в 6 ½ и ложилась в час или в два».
Золушкин сюжет продолжается – «киевский шов» не приносит обещанных денег. Мадам Маслова оказывается таким же эксплуататором, как симпатичная мадам Гофман:
«Давая первую сумку, она мне сказала, что это какой-то особенный рисунок и она за него платит 30 фр<анков>, а при расчете дала 25. Мне было очень неприятно, но я убедила себя, что она просто забыла, что это особенный рисунок и т. д. И дома об этом не сказала».
Угнетает Кнорринг общее неблагополучие в семье. 5 ноября Ирина пишет:
«Разве не жалобно, напр<имер>, что Папа-Коля в метро снимает шляпу, так как всю ее моль проела. А я тоже перчатки ношу только на улице, а в метро и в поезде снимаю, неловко как-то, когда все пальцы вылезают».
Ситуация усугубилась, когда у Кнорринг обнаружили сахарный диабет. Запись от 9 июля 1927 года:
«День сегодня скверный. Весь день плачу. Просто сил нет, как хочется плакать. И как только я докопалась до причины, мне стало еще хуже. Никогда еще я не плакала из-за бедности. И вчера свое последнее платьишко залила в госпитале глюкозой. А из рваного шерстяного платья никак не выходит юбка. Это меня расстроило. Казалось, не из-за этого я плакала, но это было началом».
В следующем году Ирина знакомится с молодым поэтом Юрием Софиевым, за которого она и выходит замуж. После брака почти ничего не изменилось. Беременная Кнорринг опять сидит над шитьем, а у ее родителей вовсе нет работы:
Запись от 18 января 1929 года:
«Оба – Мамочка и Папа-Коля без работы. Голодают в самом полном смысле этого слова. В лучшем случае едят в день по селедке, да пьют чай без сахара. Юрий берет аванс, чтобы как-нибудь помочь им. Из моих 200 фр<анков>, которые я набрала месяц назад, столько работая и экономя, сегодня 84 фр<анка> заплатили в госпитале, поделились немножко с нашими – они хоть сахару и картошки купили. Купила им чаю, из еды себе. И осталось совсем немного. Ту неделю, или хоть половину, но как-нибудь вытянем, а там, хоть опять в госпиталь ложись».