В 1935 году Софиеву удалось устроиться мойщиком окон с недельным жалованьем в 200 франков. Съём двухкомнатной квартиры и уголь для домашней печи «Саламандра» обходились в 400 франков ежемесячно…
Борис Поплавский, целиком погруженный в литературу, отсёк себя от бытовой жизни как таковой. Осознанно «сев на шею» близким, он свел к минимуму свои расходы. Девушки, за которыми ухаживал Поплавский, без стеснения говорили об этом поэту, ограничивая его эротические поползновения. Из дневника Поплавского за 7 января 1928 года:
«Она упрекала меня:
– Из Вас ничего не выйдет, Вы не хотите работать.
– Кто-нибудь же должен так жить. О, я, мечтая и безнадежно улыбаясь туманам, я оправдан перед собою».
Отношение к деньгам прекрасно демонстрирует дневниковая заметка в те же январские дни:
«[Карина?] богатая, 200 франков в месяц карманных денег».
Двести франков представлялись поэту гигантской суммой. Ему оставалось только улыбаться туманам, возможным благодетелям и девушкам, способным оценить поэта по его стихам.
Почти повезло Антонину Ладинскому. Формально он принадлежал к младшему поколению, хотя был младше Георгия Иванова всего на три месяца. Участник гражданской войны, Ладинский всю жизнь страдал от последствий ранения в ногу. В Париже начинающему поэту удалось устроиться в самую популярную газету русской эмиграции «Последние новости». Там он числился «заведующим телефонным бюро редакции». Если перевести его должность на нормальный язык, то «заведующий» отвечал на телефонные звонки, а потом передавал информацию тому или иному сотруднику газеты. В просторечии это называется курьерской работой. По замечанию Юрия Терапиано, хорошо знавшего Ладинского, тот отличался «уверенностью в ценности своего творчества». Находясь на нижней ступени редакционной иерархии, Ладинский страдал от своего мизерабельного положения. Это хорошо заметно по его дневнику, наполненному жалобами, переходящими в откровенное нытье. Даже соратники по писательскому цеху, не отличающиеся повышенной эмпатией, проникались сочувствием к поэту. В 1955 году Василий Яновский пишет в статье, посвященной дискуссии о молодой эмигрантской литературе, следующее:
«Ладинский, – которого Вы называете вполне сложившимся писателем, – сидел в приемной “Последних новостей” по 48 часов в неделю: дежурный у телефона. В комнатушке не было окон: день и ночь горела электрическая лампа. Поминутно звонил телефон, и Ладинский совал хоботок, соединяя линии. Когда мне случалось завернуть туда по делу, то я сразу шалел: от искусственного света днем, от звонков и ложного оживления. Чтобы подогнать еще сотню франков в месяц, Ладинский иногда, тут же между делом, стучал на машинке очередной подвал переводного авантюрного романа. Так жил этот вполне сложившийся писатель».
Особенно угнетала «вполне сложившегося писателя» невозможность реализовать себя в интимной сфере. Если Поплавский сумел «взвинтить» свой дух и подняться до настоящей метафизики, что хорошо заметно по его дневникам, то Ладинский предпочитал размышлять о том, как здорово сходить на дансинг и попытаться завязать необязательные, но приятные отношения с симпатичной женщиной.
Для того чтобы хотя бы немного «приподняться», Ладинский в 1931 году записывается в масоны. Но и членство в ложе «Северная звезда» не открывает пути наверх. Осенью 1937 года в приступе отчаяния Ладинский обращается к Милюкову с просьбой о повышении:
«Написал Милюкову письмо. Старался доказать ему, что мне надо дать что-нибудь более приличное, чем место телефонного мальчика. Говорит, “конечно, вы правы, но как это осуществить?”».
Респектабельному главному редактору «Последних новостей» были глубоко чужды интересы и потребности окружающих его людей. Милюков, отравленный политикой, видел только «высшие сферы», считая себя игроком высшей лиги. Его инструменталистское отношение к сотрудникам и даже соратникам отмечали еще в период работы в кадетской «Речи». Ариадна Тыркова-Вильямс вспоминает:
«Раз с кривой усмешкой Гессен сказал мне:
– Знаете, что за человек Милюков? Вот мы годами работаем вместе, а если я буду ему не нужен, он будет каждый день проходить мимо моего дома и даже не спросит, жив я или умер?»