В утешение Иосифу Владимировичу следует сказать, что для Милюкова существовал класс людей, которых он даже не числил по разряду живущих. Шансов у Ладинского было немного. Многие, видя подобное «несоответствие» между амбициями и реальным положением дел, любили пошутить на эту болезненную для Ладинского тему. Злоязычный Адамович написал неплохой экспромт:
Одной из проблем для молодых авторов было отсутствие собственного журнала, в котором они могли бы печататься. И такой журнал появился в 1930 году. В его создании, жизни и гибели огромная роль принадлежит Георгию Иванову.
Глава 3
Лица и тени при свете зеленой лампы
Через два с лишним года эмиграции Иванов вроде бы находит свое место в литературном мире русского Парижа. В начале 1926 года Адамович приводит его в Пасси на rue Colonel-Bonnet, 11-bis, расположенной в 16-м округе. Там, начиная с 1920 года, жили Дмитрий Сергеевич Мережковский, Зинаида Николаевна Гиппиус и их секретарь Владимир Ананьевич Злобин. По старым петербургским раскладам Иванов и семейство Мережковских находились на разных литературных полюсах. Стремление Иванова к прозрачной ясности поэзии никак не сочеталось с декларативно-капризными стихами Гиппиус или тяжеловесными виршами Дмитрия Сергеевича. Но в эмиграции старые расклады не всегда сохранялись, хотя многие из «уехавших» еще пытались жить по прежним правилам. Квартира в неплохом районе французской столицы Мережковскими была куплена еще в начале 1911 года. С ключами от собственной квартиры они приезжают во Францию в конце октября 1920 года. Свое жилье и нормальные литературные заработки даже в эмигрантских изданиях быстро вернули вкус к тому, без чего семейная пара чувствовала себя нереализованной: духовному водительству, пророчествам, назначению очередной даты Апокалипсиса, публичной диагностике морального состояния эпохи. Все это требовало внимающей публики. Многие еще по довоенной жизни знали основную программу семейных выступлений. Марк Вишняк вспоминал о своей первой встрече с экзальтированной парой в 1911 году:
«Первую роль играли Мережковские, которые не говорили, а вещали, не беседовали, а громили и пророчествовали, ни с кем не соглашаясь и оспаривая даже друг друга. Явственно звучало, что они не как все прочие, а особенные – из другого мира, если не вне сего мира. К окружавшим они снисходили, нисколько того не маскируя и как бы только жалея о потерянном зря времени».
Тот же Вишняк рассказывает о встрече Гиппиус с Маней Школьник – террористкой, бросившей бомбу в черниговского губернатора. Деспотический режим приговорил героиню к смертной казни, которую позже заменил пожизненной каторгой. Школьник в 1910 году бежала и добралась до Парижа. Там, на квартире Ильи Исидоровича Фондаминского, и произошла встреча Зинаиды Николаевны с борцом за свободу.
«Вскинув лорнетку на черной ленточке и наводя на Школьник близорукий глаз, 3. Н. томно вопрошала:
– Скажите, а как теперь вы за террор или против него?
Это был интерес небожителя к антропоиду или к существу с другой планеты. Непривыкшая к дискурсивному мышлению террористка оробела и пыталась уклониться от ответа на мучительный вопрос. Не тут-то было: изысканная поэтесса продолжала наседать на экзотическую для нее разновидность тоже-человека. Впечатление осталось тягостное».
Несмотря на проблемы с дискурсивным мышлением, судьба Марии Марковны Школьник сложилась удачно. В советское время она занялась дошкольным воспитанием, а впоследствии стала персональным пенсионером. В коллекции Мережковских находился «экспонат» с неплохо развитым мышлением, но с гораздо более печальной судьбой. Речь идет о Борисе Савинкове. С ним пара познакомилась в 1906 году благодаря все тому же Фондаминскому. Профессиональный террорист, участник убийства министра внутренних дел Плеве и великого князя Сергея Александровича, Савинков интересовался литературой. Он писал стихи – тяжеловесные, неживые, «с мыслью»: