Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна, почувствовав родственную душу, без смущения открыли талант Савинкова для читающей и думающей России. Коррекции подверглось немногое: жанр, литературное имя. Гиппиус придумала псевдоним и название первой книги. Совсем скоро романы «Конь бледный» и «То, чего не было» за подписью «В. Ропшин» появились в журналах и вышли отдельными книжными изданиями в императорской России. Для Мережковских выход на сцену «В. Ропшина» стал предметом гордости на десятилетия вперед. По сути, он их единственный удавшийся проект. В сороковые годы, уже после смерти мужа в холодном оккупированном немцами Париже, Гиппиус приступила к написанию итоговой книги «Дмитрий Мережковский». В ней рассказывается история создания писателя Ропшина:
«Он на лету схватил мои внешние советы и принялся, им следуя, писать роман. С самого начала это было уже сделано иначе и лучше, нежели его “Воспоминанья”. Скажу кратко: писал он, конечно, себя, свою революционную жизнь, а идея всего романа – взята из тезисов Д. С. к его лекции “О насилии” (текст тезисов недавно нашелся здесь). Герой романа, несмотря на давящую тяжесть крови, которую проливает, не погиб, пока проливал ее не ради себя, а “во имя” чего-то высшего. И тотчас погиб, духовно и физически, когда убил на дуэли какого-то офицера ради личного интереса, для себя. Роман читался нам по частям, и автор чудесно понимал и воспринимал всякое замечанье. Заглавие, довольно нелепое, я ему переменила, назвав роман “Конь бледный” (с эпиграфом из Апокалипсиса), а псевдоним, тоже неинтересный, предложила заменить одним из своих, под которым недавно написала статью в “Полярной звезде”, журнал, уже прекратившийся. Все это он с радостью принял. Роман мы увезли в Россию и напечатали его в “Русской мысли”. Так родился писатель В. Ропшин… к радости многих злых критиков, но к своей собственной, главным образом».
С каким-то непостижимым азартом и чувством своего права Мережковские лезут, тут другое слово трудно подобрать, в политику. В семнадцатом году они пытались «влиять»: то есть привычно духовно окормлять вождей «новой, свободной России». Дневники Гиппиус в эти дни – идеальная демонстрация того, как могут быть глупы и близоруки люди, считающие, что они улавливают движение тока истории. Вот запись от 7 марта:
«Керенский – сейчас единственный ни на одном из “двух берегов”, а там, где быть надлежит: с русской революцией. Единственный. Один. Но это страшно, что один. Он гениальный интуит, однако, не “всеобъемлющая” личность: одному же вообще никому сейчас быть нельзя. А что на верной точке только один – прямо страшно».
В «гениального интуита» семья вцепилась. Керенский часто «инкогнито» бывает в доме Мережковских, где от него требуют отчета о проделанной работе и отечески его наставляют. Иногда возникает впечатление, что, склоняясь над картой, Дмитрий Сергеевич с Зинаидой Николаевной передвигают флажки, указывая, где должен остановиться фронт, а интуит добросовестно переносит их рекомендации в записную книжку. С особым вкусом Гиппиус рассуждает о войне, впадая в то, что можно назвать полузабытым словом кликушество. Запись от 9 марта:
«Вот: я ЗА войну. То есть: за ее наискорейший и достойный КОНЕЦ.
Долой побединство! Война должна изменить свой лик. Война должна теперь стать действительно войной за свободу. Мы будем защищать нашу Россию, от Вильгельма, пока он идет на нее, как защищали бы от Романова, если бы шел он.
Война, как таковая, – горькое наследие, но именно потому, что мы так рабски приняли ее, и так долго сидели в рабах, – мы виноваты в войне. И теперь надо принять ее, как свой же грех, поднять ее, как подвиг искупленья, и с непрежней, новой силой донести до настоящего».
Александр Федорович нуждается в поддержке и наставлении, не имея возможности отойти от руля государственной машины. Запись от 25 марта:
«Вчера поздно, когда все уже спали и я сидела одна – звонок телефона. Подхожу – Керенский. Просит: “нельзя ли, чтобы кто-нибудь из вас пришел завтра утром ко мне в министерство… Вы, 3. H., я знаю, встаете поздно…” “А Дм. Вл. болен, я попрошу Дм. Серг-ча придти, непременно…” – подхватываю я. Он объясняет, как пройти…
И сегодня утром Дмитрий туда отправился».
Общение не проходит даром. Рождаются блестящие идеи. Например, Керенский предлагает Дмитрию Сергеевичу написать для широких солдатских масс брошюру о декабристах, дабы ликвидировать разрыв между офицерами и нижними чинами. Мережковский, засучив рукава, принялся за работу. Брошюра «Первенцы свободы» посвящена «продолжателю дела декабристов А. Ф. Керенскому». Текст насыщен «революционной фразой». Тут есть и полуграмотное «чудовище императорского царизма», «протест против деспотизма», «страдания героев», и сакраментальное «реакция крепчала». Начинает же Мережковский весьма оптимистично: