«Победная Русская Революция – дело всего народа, всей России. Присоединение армии к восставшим рабочим было столь молниеносно, что и присоединением его нельзя назвать: встали все вместе и все вместе победили. Создалась историческая новая, никогда ранее не бывшая страна – Свободная Россия.
Но не надо думать, что революция началась в наши февральские дни и кончилась в мартовские. Она не кончилась, – много, много еще впереди!»
Я прервал цитату, чтобы прогноз автора обрел силу сбывшегося пророчества. С другой стороны, за игривым обещанием «много, много еще впереди» скрывается, полагаю, какая-то иная благостная картина Свободной России, пульсирующая в сознании пророка, кардинально отличающаяся от известной нам действительности. Трудно сказать, распространение книги в армейских частях приблизило или отдалило большевистский переворот. Скорее всего, ее никто не заметил. Апофеоз исторического прозрения, хотя здесь есть из чего выбирать, дневниковая запись Гиппиус от 20 мая:
«Керенский – настоящий человек на настоящем месте. The right man on the right place, как говорят умные англичане. Или – the right man on the right moment? А если только for one moment? Не будем загадывать. Во всяком случае он имеет право говорить о войне, за войну – именно потому, что он против войны (как таковой). Он был “пораженцем” – по глупой терминологии “побединцев”. (И меня звали “пораженкой”)».
К радости левых партий, Керенский действительно оказался на своем месте. Спустя много лет Георгий Иванов напишет стихотворение о тех, кто был навсегда отравлен сырым февральским воздухом свободы:
На пути в Париж Мережковские задержались в Польше. Там они встретились с Савинковым, который свел Дмитрия Сергеевича с Пилсудским. Тут уже самого Мережковского накрыло понимание того, кто находится на своем месте. В варшавской газете на русском языке «Свобода», которую по-семейному редактировал Злобин, 18 июля 1920 года печатается очерк «Иосиф Пилсудский»:
«Когда он вошел в комнату, на меня “повеяло веяние тихого ветра”, о котором говорится в Третьей Книге Царств; я сразу почувствовал: да, это Он, Герой, ens realissimum, “существо реальнейшее”, как выразился Ницше о Наполеоне.
Я узнавал и не узнавал этот образ, повторяемый в изображениях бесчисленных: небольшую, коренастую фигуру Солдата и Рабочего, лицо то усталое, почти старое, то бессмертно юное; крутой, нависший, выпуклый лоб, изборожденный глубокими поперечными морщинами, как твердый камень – резцом ваятеля; крепко сжатые губы “великого молчальника”, и под упрямо насупленными, торчащими рыжими бровями странно светлые глаза, то затуманенные, то опрозрачненные, с неизъяснимым взором, смотрящим внутрь, ясновидящим. Я знал, что образ этот будет изваян, “вековечнее меди”, резцом великого ваятеля, Истории».
Вот еще один перл:
«– Вы создали Польшу, вы могли бы сказать: Польша – это я.
– Вы думаете? – усмехнулся он горькой усмешкой. – А знаете, что бывают минуты, когда мне кажется, что я все еще борюсь с Польшей, что я против Польши. Я человек достаточно сильный, но иногда и я слабею…
Вдруг опять, как в первую минуту свидания, на меня повеяло “веяние тихого ветра”. Только теперь, когда он говорил о своей слабости, я почувствовал, как он силен не своею силою: “В немощи сила Моя совершается”. Только теперь я почувствовал, что передо мной избранник Божий».
Ранее я уже употребил слово «кликушество». Итак, финал очерка:
«Да, не пустые слова то, что я вам говорю вместе с вашими пророками: идет на весь христианский мир нечто подобное царству Антихриста. И последний оплот от него – Польша; последний бой с ним дан будет здесь.
Соединитесь же все, как один человек, в этом бою вокруг вашего великого вождя, избранника Божьего Иосифа Пилсудского. Соедините ваши сердца, как мечи, и вознесите его на такую высоту, чтобы все народы увидели его, как вы его видите, узнали его, как вы его знаете.