Если вы это сделаете, то спасете Польшу, и, может быть, спасете мир».
Поляки ценили речи, касающиеся божественной судьбы своей страны, и отнеслись к опусу Мережковского с должным вниманием. Его перевели на несколько языков, и польский МИД разослал пророчество по дипломатическим каналам в различные европейские страны. В октябре Дмитрий Сергеевич написал очерк и о Савинкове, поместив его в той же «Свободе». Отзыв о литературном ученике весьма комплиментарный, хотя и не дотягивает до уровня эсхатологической зарисовки о первом польском маршале. В нем Мережковский размышляет о необходимости соединения революционного Савинкова с контрреволюционным Врангелем с целью удушения советской власти:
«Мы не знаем, что будет; будет ли жизнью поставлен вопрос: Врангель или Савинков? Но мы не хотим сами ставить этот вопрос. Мы хотим не разделить, а соединить две руки, протянутые к одному горлу Ленина-Троцкого. Вот почему мы не спрашиваем: Савинков или Врангель? Мы говорим: Врангель и Савинков.
“Кто потеряет душу свою, – обретет ее”. Что это значит? Умереть, отдать жизнь за любовь? Нет, не только жизнь: душа – больше, чем жизнь. Душа – лицо человека, личность его, то особенное, единственное, что отделяет человека от всех других людей. Каждый из нас любит Россию по-своему, своею любовью, личною, отдельною. Пожертвовать общей любви этою отдельною любовью и значит потерять душу свою, чтобы вновь обрести ее в душе России.
Есть много людей, готовых отдать жизнь за отечество; но людей, готовых потерять за него душу свою, очень немного. А такие люди и нужны сейчас России.
Я не имею чести знать лично генерала Врангеля. Савинкова я знаю давно и верю, что он один из немногих русских людей, готовых потерять душу свою за Россию».
Явная сдержанность в отношении Бориса Викторовича, который всего лишь «один из немногих», а не избранник Божий, оказалась предчувствием большой катастрофы. Савинков бесстыдно покушается на святость имени Пилсудского, заявив учителю, что «ясновидящий» вовсе не желает быть «спасителем мира», а преследует куда более прагматическую задачу – оторвать кусок территории от исторической России. Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна прокляли отступника. Одной рукой Врангелю удушить сразу и Ленина, и Троцкого не получилось. Перед отъездом в советскую Россию, признавший бессмысленность борьбы с большевизмом, Савинков вел активную переписку с Александром Валентиновичем Амфитеатровым. В письме от 18 ноября 1924 года он вспоминал о славных временах:
«В 1920 г. в Варшаве, работая вместе с Зинаидой и Мер[ежковским], я выпил до дна чашу легкомыслия, самоуверенности, величия, полного непонимания жизни, сплетен и малодушия».
К середине двадцатых годов семья устала от своих мертворожденных политических проектов, которые все больше приобретали пародийные черты. Даже сами их названия говорят об уровне амбиций: от «Религиозного союза», рожденного «Священным союзом» времен Александра I, до «Союза непримиримых» – отклик на декабристский «Союз спасения». Как мы помним, Дмитрий Сергеевич был большим специалистом по декабристскому движению. Мережковские решают вернуться к салонной жизни, чтобы влиять на молодые и не очень умы. Впрочем, план как всегда предполагал куда более амбициозные цели.
Встречи проходили у Мережковских на квартире по воскресеньям с четырех до семи. Юрий Терапиано, попавший в число избранных почти одновременно с Ивановым весной 1926 года, вспоминает об атмосфере вечеров:
«Мережковские всегда интересовались новыми людьми. Если кто-нибудь из еще неизвестных им “молодых” выпускал книгу или обращал на себя внимание талантливым выступлением на каком-нибудь литературном собрании, существовал “закон”, в силу которого “новый человек” должен быть представлен Мережковским на рассмотрение.
З. Н. Гиппиус усаживала его около себя и производила подробный опрос: каковы взгляды на литературу и – самое решающее – как реагирует “новый человек” на общественные, религиозные и общечеловеческие вопросы.
Подобный допрос иногда заставлял смущаться и отвечать невпопад некоторых талантливых, но застенчивых молодых писателей. Случалось, что какой-нибудь находчивый эрудит, поверхностный и безответственный, пожинал лавры на двух-трех воскресеньях. Но Мережковских не так-то легко было провести: через несколько встреч тайное становилось явным и овцы отделялись от козлищ».
Тут, конечно, еще вопрос, кого предпочитали Мережковские: овец или именно козлищ. Процедуру проходили все приходящие. Сама Гиппиус готовилась «произвести впечатление». Один из ее ходов – выйти встречать потенциальную жертву в разной обуви. На правой ноге салонная туфля, на левой – домашняя «мохнатая». Гении обязаны быть рассеянными. Набор туфель, к сожалению, был ограниченным, поэтому злые языки интересовались у новичков: в какой обуви их встречала Зинаида Николаевна.