И супругу он по праву
Томно за руку берет.
А супруга по-прежнему ничего не говорит. Молчит, может быть?»
Вместе с догарессой промолчал и Владислав Фелицианович, посчитав, что дискуссия себя исчерпала. «Белая грудь» и служба в «Возрождении» сделали Ходасевича неотразимым кандидатом на роль первого оратора «Зеленой лампы». Пушкинист не подвел и начал сразу, как и положено соавтору классика, с воспоминаний:
«Мысль о том, чтобы назвать наш кружок “Зеленою лампою”, принадлежит не мне. Но мне кажется уместным посвятить несколько слов нашей давней соименнице, той “Зеленой лампе”, которая существовала в Петербурге, в первой четверти минувшего века.
Недавно, проезжая в автобусе в квартале Тампля, увидел я на боковой стене дома старую потускнелую вывеску. На ней было написано: “Vin de la Comète de 1811”. Впрочем, по здешнему обычаю, слово “comète” отсутствовало и было заменено рисунком – изображением кометы. Тут-то и понял я одну мелочь в пушкинских стихах – мелочь, сколько мне известно, не разъясненную в самом мелочном пушкинизме. Я имею в виду стихи в знаменитом описании онегинского обеда с Кавериным:
а также стихи из послания к Я. Н. Толстому:
Так вот что значит “вино кометы”! Речь идет у Пушкина об этом самом вине, получившем название от кометы 1811 года, теперь уже забытом, а в те времена, вероятно, модном.
И сколько сразу вдруг вспомнилось! Комета 1811 года: ведь это та самая, под знаком которой здесь шла подготовка к походу в Россию. Это – предшественница большой кометы 1812 года, пророчившей русскому народу нашествие Наполеона-Антихриста и пожар Москвы. Это – предшественница кометы, которую, возвращаясь поздно вечером от Ростовых, взволнованный и растроганный Пьер Безухов увидел с Арбатской площади – вдалеке над Пречистенским бульваром».
Финал речи получился довольно вялым, хотя и с драматическим обозначением связи «той» «Зеленой лампы» с дорогими сердцу Дмитрия Сергеевича «первенцами свободы»:
«К числу таких заговорщицких кружков принадлежала и “Зеленая Лампа”. Ни ей в целом, ни кому-либо из ее участников не суждено было сыграть заметной роли в надвигавшихся событиях, имевших столь великие последствия для судьбы России. Но несправедливо было бы не отметить, что зарождение этих событий совершалось где-то в непосредственной близости к ней. Роль “Зеленой лампы” бесконечно скромная, но все-таки “Вино кометы” воодушевляло важные, роковые споры. Среди окружавшей тупости, умственной лености и душевного покоя – оно помогало бередить умы и оттачивать самое страшное, самое разительное оружие – мысль. Вот почему нам и не страшно, и не кажется нескромным назваться “Зеленой лампой”. Мы тоже не собираемся “перевернуть мир”, но мы хотели бы здесь о многом помыслить, главным образом, – не страшась выводов».
Когда Владислав Фелицианович вернулся на свое место за длинным столом на сцене зала, стол покрыли зеленой скатертью – для «погружения в атмосферу». Из-за стола поднялся Мережковский и привычно впал в словесный транс, которому бы позавидовали северные шаманы:
«Наша трагедия – в антиномии свободы, – нашего “духа” – и России – нашей “плети”. Свобода – это чужбина, “эмиграция”, пустота, призрачность, бескровность, бесплотность, а Россия, наша плоть и кровь – отрицание свободы, рабство. Все русские люди жертвуют или Россией – свободе или свободной Россией.
Если бы там, в России, было полное счастье, но я бы знал, что там могут – только могут – мне плюнуть в лицо, я остался бы здесь, в изгнании».
Желающие могут прочитать продолжение речи Мережковского в журнале «Новый корабль», который издавали Злобин и Терапиано специально для размещения там текстов Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны. Ходасевич выступал на собраниях и в дальнейшем. Кроме того, слово предоставлялось и его жене – Берберовой. Как я уже и говорил, Мережковские затеяли с Ходасевичем и Берберовой переписку, пытаясь одновременно «интимничать», «интересничать», а главное – влиять. Иногда сквозь «раздумья о судьбах мира» и «смелые парадоксы» пробивалась и подлинная сущность авторов. Из письма Гиппиус Берберовой: