«У меня был в Петербурге маленький старый альбом, под названием, почему-то, “Remem ber” где я писала только по одной фразе на страничке, иногда по одному слову (была страничка “Слезы…” и больше ничего). Так вот, на одной написано: “Душа просит стихов. И я душе моей уступаю…”».
Ирину Одоевцеву показательно игнорировали. Гиппиус ее откровенно не любила, неоднократно подчеркивая невысокий интеллектуальный уровень жены Георгия Владимировича. Из письма Зинаиды Николаевны Адамовичу от 4 января 1932 года по поводу очередного собрания «Зеленой лампы» мы узнаем следующее:
«А на периферии еще толстый Резини с доктором. Впрочем, Резини был нужен для хоть какого-нибудь утешения депоизированной Ивановской жены, которой некуда было вставить слово насчет окраски губ». Видимо, себя Гиппиус считала весьма «поизированной». Как видим, чрезмерно высокий интеллект Гиппиус рождал и такие неловкие неологизмы.
Отдадим должное Мережковским: поощрив потенциально полезного Ходасевича, они не забыли и об Иванове. Секретарем «Зеленой лампы» избрали упомянутого Злобина, а председателем – Георгия Иванова. Интересно, что в первых двух номерах «Нового корабля» «Председатель» был безымянным. В третьем номере стенограмма собраний не печаталась. В четвертом номере перед читателями появляется наш герой. Вот отрывается четвертое собрание:
«Председатель Г. В. Иванов: Объявляю заседание “Зеленой Лампы” открытым. Слово принадлежит Д. С. Мережковскому».
А вот и пятое собрание: правда, председатель здесь теряет инициалы. Тема заседания «Есть ли цель у поэзии?»:
«Председатель г. Иванов: Объявляю заседание “Зеленой Лампы” открытым. Слово предоставляется Г. В. Адамовичу».
Можно сказать, что Гиппиус при всей ее капризности, изменчивости настроения признавала значение поэзии автора «Роз». Из воспоминаний Тэффи, тесно общавшейся с Гиппиус в тридцатые годы:
«Мы часто и много говорили о поэтах. Одинаково признали лучшим поэтом эмиграции Георгия Иванова».
При этом Гиппиус не хотела, да и не могла с самого начала понять Иванова как человека, видя в нем пусть и правофлангового, но всего лишь «солдата литературы», которого можно вызвать из строя, публично наградить, хлопнуть его по плечу и велеть возвращаться на место. Из письма Зинаиды Николаевны Адамовичу от 21 апреля 1928 года:
«В прошлое воскресенье я сидела между четой Ивановых. Он мне сказал (по разговору вышло): “Да ведь вы меня, кажется, ни в каких “смыслах” не признаете…” На что я ответила, что признаю; правда только в двух смыслах, но довольно важных, и можно было бы ими и удовольствоваться: он пишет хорошие стихи и верит, что Хр<истос> воскрес. Un point – c’est tout. Чего же и зачем ему еще от меня требовать? Или мне от него?»
В итоге Иванов, видимо, понял, что un point – c’est tout – точка действительно поставлена. Полагаю, что в какой-то момент он искал не наставника, а старшего друга. В Петрограде им был Гумилев. Растерянность Иванова в эмиграции длилась все тридцать четыре года. Его тянуло к Гиппиус, ему казалось, что за всеми ее ужимками скрывается «последняя правда» и та онтологическая тайна, которая сделает его настоящим поэтом, а значит, спасет его. Проблема в том, что ничего подобного не присутствовало ни в Зинаиде Николаевне, ни в ее супруге. Гиппиус ценила Иванова и его «хорошие стихи», не понимая их на каком-то высшем уровне восприятия поэзии. Важное свидетельство – дневниковая запись Ладинского от 4 ноября 1934 года:
«Г. Иванов у Мережковских Гиппиус:
– То, что вы читали вчера не поэзия (о каком-то мертвом младенце).
Гиппиус: – По-вашему, поэзия – это грезы и роза?
Ив<анов>. – Да, есть только каких-то 25 слов, кот<орые> разрешается употреблять в поэзии».
Можно спорить о количестве – 25, 50 или 125 «разрешенных слов». Вопрос в единственно верном их сочетании. Иванов очень долго ждал, когда они соединятся. Для Гиппиус это не было проблемой, она писала легко, спаривая случайные слова. Свальный словесный грех не рождал ничего, кроме очередного сборника стихов, обреченного на скорое и справедливое забвение. На стихотворение Гиппиус спустя годы последовал ответ Иванова, в котором был и «мертвый младенец», как и другие 25 слов:
В этих строчках открывалась другая «последняя правда». На нее не были способны Мережковские со всеми их среднеарифметическими духовными порывами и «безднами», призванными разукрасить ошеломительную простоту и однотонность их «духовной жизни». Ибо «основной элемент» мира Мережковских – какой-то животный эгоизм, неспособность понять и почувствовать другого. Тэффи, часто общавшаяся с Мережковскими, оставила по-настоящему смешные воспоминания об этой великой семейной паре. Приведу два из них. Первое: