«Как-то я заболела. Пролежала около месяца. Мережковские часто навещали меня, и раз, к всеобщему удивлению, Дмитрий Сергеевич принес фунтик вишен. Купил по дороге. Все переглянулись, и на лицах изобразилось одинаковое: “Вот, а еще раскричались, что “сухарь””.
Мережковский грозно потребовал тарелку и велел сполоснуть вишни.
– Дмитрий Сергеевич, – залебезила я. – Вы не беспокойтесь. Я не боюсь. Сейчас холеры нет.
– Да, – отвечал он мрачно. – Но я боюсь.
Сел в угол и, звонко отплевывая косточки, съел все вишни до последней».
Вторая сцена относится ко времени, когда в начале войны Мережковские и Тэффи оказались вместе на юге Франции:
«Когда нас выселили из “Мэзон Баск”, Мережковским повезло. Они нашли чудесную виллу с ванной, с центральным отоплением. А мне пришлось жить в квартире без всякого отопления. Зима была очень холодная. От мороза в моем умывальнике лопнули трубы, и я всю ночь собирала губкой ледяную воду, и вокруг меня плавали мои туфли, коробки, рукописи, и я громко плакала. А в дверях стояла французская дура и советовала всегда жить в квартирах с отоплением. Я, конечно, простудилась и слегла. Зинаида Гиппиус навещала меня и всегда с остро-садистским удовольствием рассказывала, как она каждое утро берет горячую ванну, и как вся вилла их на солнце, и она, Зинаида Николаевна, переходит вместе с солнцем из одной комнаты в другую, так как у них есть и пустые комнаты».
Мемуары Тэффи писала в семидесятилетнем возрасте. Сцены, как я и говорил, относятся к разным годам. Хорошо видно, что Тэффи относилась к великой паре со свойственной ей насмешливостью, умением заметить и подчеркнуть в поведении Мережковских нелепое и фальшивое. Она прекрасно понимает: Мережковские никогда, ни при каких раскладах не пригласят ее пережить трудные дни на их «чудесной вилле с центральным отоплением». Исторически зафиксированный максимум человеколюбия – милостивое разрешение взять «на время почитать» несколько детективных романов из домашней коллекции Зинаиды Николаевны и Дмитрия Сергеевича. Но вернемся к Иванову. Черствость Гиппиус – не проблема для Георгия Владимировича, которого и самого трудно заподозрить в чрезмерной любви к ближнему. Самое болезненное для него – иное, метафизическое измерение равнодушия – невозможность «признания» Зинаидой Николаевной редкого и от того еще более ценного ощущения совпадения их личных судеб и общего предназначения. На этом уровне уже нет борьбы за звание «короля поэтов», а есть цельное, не расчленяемое сознанием, открытие мировой гармонии. Увы, «признание» осталось в Петербурге:
Нежелание Иванова выступать в качестве наставника для начинающих литераторов объясняется в числе прочего и невозможностью передать, рассказать о зимнем воздухе столицы, о чувстве высшей правды и правильности. Ничего этого у «духовно богатых» Мережковских не было и в помине.
Нужно сказать, что молодое поколение сумело разобраться в том, что представляют собой основатели «Зеленой лампы». Из дневника Поплавского:
«У Мережковских приятен был Адамович, запускавший волчки крышкой от чайника в коридоре».
Сам Георгий Владимирович не без удовольствия смаковал в воспоминаниях следующий эпизод:
«“Зеленая Лампа”.
На эстраде Талин-Иванович, публицист, красноречиво страстно – хотя и грубовато – упрекает эмигрантскую литературу в косности, отсталости и прочих грехах.
– Чем заняты два наших крупнейших писателя? Один воспевает исчезнувшие дворянские гнезда, описывает природу, рассказывает о своих любовных приключениях, а другой ушел с головой в историю, в далекое прошлое, оторвался от действительности…
Мережковский, сидя в рядах, пожимает плечами, кряхтит, вздыхает, наконец просит слова.
– Да, так оказывается, два наших крупнейших писателя занимаются пустяками? Бунин воспевает дворянские гнезда, а я ушел в историю, оторвался от действительности! А известно ли господину Талину…
Талин с места кричит:
– Почему это вы решили, что я о вас говорил? Я имел в виду Алданова.