Мережковский растерялся. На него жалко было смотреть. Но он стоял на эстраде и должен был, значит, смущение свое скрыть. Несколько минут он что-то мямлил, почти совсем бессвязно, пока овладел собой».
Есть ощущение, что лишь немногие из присутствовавших бросились утешать «крупнейшего писателя» и требовать извинений от литературного хулигана. Показательно, что Мережковского публично унизили на площадке, которую он сам и создал. Поэтому поиск литераторов среднего поколения, признающих значение Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны, – вынужденная стратегия пары. Роман Мережковских с Ходасевичем развивался по предопределенной семейными интересами траектории. Помимо Зинаиды Николаевны о сотрудничестве с «Возрождением» неожиданно задумался и Дмитрий Сергеевич. 5 октября 1927 года он пишет письмо Ходасевичу:
«Я очень склоняюсь к возможности нашего с З. Н. переселения в “Возрождение”. Вы пишете, что Маковскому хотелось бы иметь нас обоих. Я очень убеждаю З. Н. решить этот вопрос в положительном смысле. Что касается до меня, то вот какое я имею сделать предложенье. Я мог бы дать “Жизнь Наполеона”».
Мережковский предлагает газете 16 000 строчек «Жизни Наполеона». Не мелочился он в отношении героев своих книг, выбирая топовых, равных себе по значению и глубине персонажей мировой истории: Христа, Лютера, Наполеона, Леонардо, Данте. Не будем, конечно, забывать и о Пилсудском. Через две недели, 21 октября Мережковский пишет Ходасевичу новое письмо, которое не нуждается в толковании и комментариях в силу его прозрачности:
«В письмах, впрочем, все равно настоящего тона не найдешь. Главное вот что, и Вы, надеюсь, это понимаете. Мы не такие люди, чтобы войти в газету внешне, только для заработка; нам бы хотелось и, кажется, мы могли бы войти в нее и внутренне».
«Внутренне» Дмитрий Сергеевич заходить умел неплохо и даже глубоко. Еще в 1924 году он написал письмо президенту Чехословакии Масарику о бедственном положении русских писателей:
«Высокочтимый Господин Президент,
Группа русских писателей и эмигрантов позволили себе обратиться к Д-ру Крамержу с просьбой ходатайствовать перед Вами о помощи нам в виду нашего тяжелого материального положения на чужбине. Теперь мы извещены, что ходатайство Д-ра Крамержа принято Вами во внимание и что Вы великодушно согласились поддержать его перед Чехо-Словацким Правительством. В нашем письме к Д-ру Крамержу были высказаны мотивы, давшие нам смелость обратиться за этой помощью в лице Вашем к правительству той единокровной и единодушной нам страны, которая в годину нашего великого бедствия уже оказала и продолжает оказывать такую незабвенную поддержку предотвратителям и хранителям русской культуры в эмиграции. Эти мотивы известны Вам, высокочтимый Господин Президент. Надеясь на благоприятное разрешение нашей просьбы, мы заранее приносим Вам и Вашему Правительству нашу сердечную благодарность и уверение, что мы никогда не забудем, что в наших лицах Россия еще раз получает свидетельство братских чувств, соединяющие во имя великого будущего наши два народа.
Вас глубоко уважающий и преданный Вам
Д. Мережковский».
В результате Мережковский и Гиппиус получили персональную пенсию в три тысячи чешских крон. Вплоть до начала Второй мировой войны их финансовое положение сложно назвать затруднительным. Да, их все меньше читали и начинали постепенно забывать, но они позволяли себе жить вполне комфортно. Мы имеем свидетельство об этом из первых рук. В 1936 году Владимир Злобин – многолетний секретарь Мережковских пишет отчет Гиппиус о доходах и расходах семьи. С 8 апреля по 8 июля, то есть за три месяца, пара заработала 8610 франков. Недурно. Но собственно литературные доходы составляют весьма скромную сумму. Из «Возрождения» поступило 500 франков, «Иллюстрированная Россия» заплатила 467 франков, самый маленький гонорар выплатили «Последние новости» – 243 франка. Все остальное – субсидии, гранты, подачки из иностранных источников. Сербы – 1800 франков, чехословаки – 2000 франков, сами французы через министерство иностранных дел – 3000 франков.
Вернемся к ссоре Иванова с Ходасевичем. Можно смело утверждать, что еще в 1927 году отношения между поэтами были если и не дружескими, то достаточно ровными. У нас есть тому объективные свидетельства. Не так давно обнародованы некоторые материалы из архива Нины Берберовой. Среди них фотографии, на которых изображены поэты. Первая датируется 1926 годом. Возле большого дерева стоят в ряд Георгий Иванов, Довид Кнут, Владислав Ходасевич. Вторая фотография относится к 1927 году. На парижской скамейке сидят Георгий Иванов, Владислав Ходасевич и Нина Берберова. В руках Иванова зажженная сигарета. На обеих фотографиях Иванов и Ходасевич довольно мрачны. Но вряд ли это выражение страдания от вынужденного соседства. На всех известных снимках оба поэта выглядят более чем серьезными. Терапиано объяснял причину ссоры между Ивановым и Ходасевичем следующим образом. Речь шла о том, что Иванов попросил Ходасевича узнать о возможности опубликовать «Петербургские зимы» в книжном издательстве газеты «Возрождение». Оттуда в «Последние новости» на имя Иванова прислали открытку с отказом в публикации. Сразу скажу, что указание на газету Милюкова в качестве адресата послания вызывает сомнения. Да, Иванов печатался в «Последних новостях». Но он не только не был штатным сотрудником издания, но даже не относился к его постоянным авторам. Поэтому слова о заочной переписке можно назвать некоторым преувеличением.