Итак, что мы имеем? В начале 1927 года Ходасевич приходит в «Возрождение». Через полгода в газете начинается кризис, который приводит не просто к смещению Струве. «Возрождение» делает резкий крен вправо, печатает Шмелева. В 1927 году издано «Степное чудо», в следующем году – «Мэри». В 1927 году также выходит «Убийство Войкова и дело Бориса Коверды», посвященное громкому террористическому акту в отношении советских дипломатов. В качестве утешения для поклонников организации Фор Эвера – книга Александра Валентиновича Амфитеатрова «Знакомые музы» (выпущена в 1928 году). Годом ранее издательство опубликовало документальное исследование «Царь и царица», написанное известным монархистом Владимиром Иосифовичем Гурко. Его начало во многом определяет содержание работы:
«Мученическая кончина царской семьи, а тем более испытанные ею несказанные нравственные мучения, перенесенные с таким мужеством и высоким подъемом духа, обязывают относиться к памяти покойного Государя и его супруги с особливой почтительностью и осторожностью».
Понятно, что «Последние новости» или «Современные записки» такое полностью или даже в отрывках печатать бы не стали. Так что Георгий Иванов мог попасть в интересную компанию. Однако вместо прозы Георгия Владимировича в «Возрождении» в 1927 году вышло «Собрание стихов» Владислава Фелициановича. Иванов, чувствуя себя уязвленным вдвойне, не мог промолчать, благо место тяжких трудов Ходасевича позволяло «откликнуться» на книгу в «Последних новостях».
Текст «В защиту Ходасевича», которые многие называют фельетоном, выходит в газете Милюкова 8 марта 1928 года. Для «Последних новостей» публикация Иванова – удар не по Ходасевичу, а широкий «дружеский» жест в сторону «Возрождения». Начинается текст почти благостно, но с некоторым фоновым дребезжанием. В этом Иванов проявлял всегда невероятное мастерство:
«Еще недавно, в “Тяжелой лире”, Ходасевич обмолвился:
Казалось – именно так. Казалось – Ходасевич, поэт, еще до войны занявший в русской поэзии очень определенное место, вряд ли в ней когда-нибудь “переместится”, все равно как, гонимый или прославленный. Не такого порядка была природа его поэзии.
Прилежный ученик Баратынского, поэт сухой, точный, сдержанный – Ходасевич уже в вышедшем в 1914 году “Счастливом домике” является исключительным мастером. Последующие его книги – “Путем зерна” и особенно “Тяжелая лира” – в этом смысле еще удачнее. С формальной стороны это почти предел безошибочного мастерства. Можно только удивляться в стихах Ходасевича единственному в своем роде сочетанию ума, вкуса и чувства меры. И, если бы значительность поэзии измерялась ее формальными достоинствами, Ходасевича следовало бы признать поэтом огромного значения…»
После многоточия начинается подъем:
«Но можно быть первоклассным мастером и оставаться второстепенным поэтом. Недостаточно ума, вкуса, уменья, чтобы стихи стали той поэзией, которая хоть и расплывчата, но хорошо все-таки зовется поэзией “Божьей милостью”. Ну конечно, прежде всего должны быть “хорошие ямбы”, как Рафаэль прежде всего должен уметь рисовать, чтобы “музыка”, которая есть у него в душе, могла воплотиться. Но одних ямбов мало. “Ямбами” Ходасевич почти равен Баратынскому. Но ясно все-таки “стотысячеверстное” расстояние между ними. С Баратынским нельзя расстаться, раз “узнав” его. С ним, как с Пушкиным, Тютчевым, узнав его, хочется “жить и умереть”. А с Ходасевичем…»
И снова многоточие, новый заход на круг, наконец, появляется формальный предмет разбора:
«Перелистайте недавно вышедшее “Собрание стихов”, где собран “весь Ходасевич” за 14 лет. Как холоден и ограничен, как скучен его внутренний мир. Какая нещедрая и непевучая “душа” у совершеннейших этих ямбов. О да, Ходасевич “умеет рисовать”. Но что за его умением? Усмешка иронии или зевок смертельной скуки: