Конечно, Ходасевич все-таки поэт, а не просто мастер-стихотворец. Конечно, его стихи все-таки поэзия. Но и какая-нибудь тундра, где только болото и мох, “все-таки” природа…»
Тут ставлю многоточие уже я. Глумление Иванова достигает апогея, он недоумевает, разводит руками:
«Неожиданно для себя выступаю как бы “развенчивателем” Ходасевича. Тем более это неожиданно, что я издавна люблю его стихи (еще в России, где любивших Ходасевича можно было по пальцам пересчитать и в числе которых не было никого из нынешних его “прославителей”). Люблю и не переставал любить. Но люблю “трезво”, т. е. ценю, уважаю, безо всякой, конечно, “влюбленности”, потому что какая же влюбленность в “дело рук человеческих”, в мастерство. И нет, не развенчивать хочу, но, трезво любя, трезво уважая, даже преклоняясь, вижу в хоре “грубых” восхвалений – новую форму безразличия, непонимания…
Прежде: Борис Садовский, Макс Волошин, какой-нибудь там Эллис, словом, второй ряд модернизма и – Ходасевич».
Иванов старательно обставляет Ходасевича флажками, помечая границу, которую поэт и его ценители не вправе нарушать. По ту сторону находится одна из главных фигур русской поэзии двадцатого века – Блок. Иванов находит очень точные и «объяснительные» слова, когда он говорит о значении автора «Двенадцати»:
«Блок явление спорное. Сейчас еще трудно сказать, преувеличивает ли его значение поколение, на Блоке воспитанное, или (как иногда кажется), напротив, – преуменьшает. Но одно ясно: стихи Блока – “растрепанная” путаница, поэзия взлетов и падений, и падений в ней, конечно, в тысячу раз больше. Но путаница эта вдруг “как-то”, “почему-то” озаряется “непостижимым уму”, “райским” светом, за который прощаешь все срывы, после которого пресным кажется “постижимое” совершенство. Этому никакой ученик не может научиться и никакой мастер не может научить».
Думаю, что многие увидят в последних словах явственный антигумилевский посыл. Поэзия – не мастерство, не кузнечные приемы, выковывающие из наших смутных желаний чеканные точные, правильные строчки. Чтобы преодолевать хаос необходимо впустить его в себя. Вершинная русская поэзия – результат «взлетов и падения». Иванов это прекрасно понимал. Другое дело, что он еще не находил слов для «фиксации» своего открытия. Слова придут, но позже:
Статья вызвала эффект, на который автор и рассчитывал. Многие считают – из-за нее Ходасевич прекратил писать стихи, убив в себе поэта. Итак, всему виной отравленная пуля, выпущенная клеветником. Среди почитателей Владислава Фелициановича названная причина «обета молчания» Ходасевича является основной. Юрий Терапиано после Второй мировой войны вступил в переписку с Владимиром Марковым. На правах старшего товарища Терапиано просвещает молодого собрата по перу. В его письмах – история первой «литературной» волны в суждениях, изречениях, свидетельствах современников. О черном следе статьи Иванова он говорит в письме от 24 мая 1955 года:
«И Ходасевич тоже замолчал, хотя в его “уходе из поэзии” сыграла роль и его неуверенность в себе, как в поэте, и нервная обида на Г. Иванова, “убившего” его – действительно очень злой статьей “В защиту Ходасевича” в “Последних новостях”. Х[одасевич] так был расстроен, что хотел кончать жизнь самоубийством… Кажется, все, что происходит с человеком во время таких “переломов”, представляет из себя смесь “низкого” с “высоким”, порой в самой невероятной пропорции, поэтому так и жаль людей. Ходасевич “не верил в себя” в поэзии потому, что был умен».
С Марковым переписывался и Георгий Иванов. Ему поэт также рассказал об истории и последствии своей юбилейной статьи. Из письма от 24 марта 1955 года:
«Вот вроде Вашего вопроса о Ходасевиче. Да считаю Ходасевича очень замечательным поэтом. Ему повредил, под конец жизни успех – он стал распространяться в длину и заноситься в реторику изнутри. Вершина – в этом смысле – была знаменитая баллада – “идет безрукий в синема”. Обманчивый блеск, пустое “мастерство”, казалось, на первый взгляд, – никто ничего так хорошо не писал – летит ввысь – а на самом деле не ввысь, а под горку. Он был до (включая, конечно) “Путем Зерна” (?) Удивительнейшим Явлением, по-моему недалеко от Боратынского и потом вдруг свихнулся в “Европейскую ночь”. Уже и само название разит ходулями и самолюбованьем. Я очень грешен перед Ходасевичем – мы с ним литературно “враждовали”. Вы вот никак не могли знать мою статью “В защиту Ходасевича” в “Последних новостях” – ужасающую статью, когда он был в зените славы, а я его резанул по горлышку. Для меня это была “игра” – только этим, увы, всю жизнь и занимался – а для него удар после которого он, собственно, уже и не поднялся. Теперь очень об этом жалею. Незадолго до его смерти мы помирились, но я так ничего и не исправил. И вряд ли когда-нибудь исправлю. Жалею».