Хочу обратить внимание на дату написания письма. В феврале 1955 года Иванов и Одоевцева переезжают в «Beaus Јjour» – интернациональный дом для престарелых политических эмигрантов, не имеющих французского гражданства. Он находился в небольшом городе Йере – южной части Французской Ривьеры. Иванов бодрился: «солнце, море и бесплатная крыша над головой». Парижская слякоть, суета переезда, многоголосье столичных улиц внезапно сменились покоем, солнцем и тотальным одиночеством. Он не знал, что яркое солнце Лазурного Берега его и убьет. Иванов погружается в воспоминания, пытается понять, что сделано не так. Покаянные слова о Ходасевиче как об «Удивительнейшем Явлении» – свидетельство очередного экзистенциального кризиса. Ну и фраза о «резанул по горлышку» хорошо сочетается с версией об убийстве поэта. Нужно ли оправдывать Иванова? Сразу скажу, что приступ раскаяния оказался весьма непродолжительным. Если быть точным, то продолжалось оно шесть недель. Уже 10 мая в письме Роману Гулю звучат иные, куда более знакомые слова:
«Смеялись ли Вы, читая душку Ульянова, умилившегося над беспристрастием Ходасевича. Я смеялся и грустил. Вот как, на глазах, меняется перспектива. Сплошная желчь, интриги, кумовство (и вранье в поддержку этого), каким, как я думаю, Вам известно, был покойник, стал (и для такой умницы, как Ульянов) этаким “аршином беспристрастия”».
Что касается желчи, интриг и кумовства, то примеры их можно найти не только у покойного Владислава Фелициановича. Совсем рядом с Ивановым находился человек, изучивший эти необходимые для литературной жизни приемы в совершенстве.
Глава 4
Стрихнин, волчья яма и газетные статьи
О причинах вражды Иванова с Набоковым известно достаточно. Иногда кажется, что даже слишком. Началом конфликта выступает рецензия Набокова в «Руле» от 30 октября 1929 года на роман Одоевцевой «Изольда»:
«Главные действующие лица этого романа: Лиза, брат ее Николай, их мать, двое материнских любовников (еврей Рохлин, по прозванию Кролик, и Борис) и двое Лизиных поклонников (англичанин Кромуэль и Андрей). Лизе четырнадцать лет, Андрею шестнадцать, Николаю, по-видимому, столько же, да и Кромуэлю не больше, так как он еще учится в среднеучебном заведении Итоне…»
Далее рецензент пересказывает содержание, делая особый упор на то, что Одоевцева мало разбирается в особенностях обучения в Итоне:
«Все это написано, как говорится, “сухо”, – что почему- то считается большим достоинством, – и “короткими фразами” – тоже, говорят, достоинство. Да, я еще забыл сказать, что Лиза учится в парижском лицее, где у нее есть подруга Жаклин, которая наивно рассказывает о лунных ночах и лесбийских ласках. Этот легкий налет стилизованного любострастия (очень много о Лизиных коленках) и некоторая “мистика” (сны об ангелах и пр.) усугубляют общее неприятное впечатление от книги. И как странно герои говорят: “Лиза, ведь у тебя может родиться ребенок. Подумай, Лиза, ребенок, твой и мой. Ты обещай мне, обещай ничего не делать. Пусть он родится. Ты будешь смотреть ему в глаза и вспоминать меня. Наш ребенок”».
Однако рецензий явно недостаточно. Набоков пытается разобраться в парижских слухах, доносящихся до Праги и Берлина. Из письма к жене от 23 мая 1930 года:
«Вчера был Изгоев – приехавший из Парижа, – говорил то же самое, что Ника. Иванов живет с Зинаидой».
Сами русские парижане к подобным сплетням относились со сдержанным одобрением. Из воспоминаний Яновского:
«Милейшая Марья Ивановна, жена Ставрова, любила повторять:
– Вот говорят, что на Монпарнасе происходят оргии, – тут она презабавно кривлялась, подражая воображаемым сплетникам. – Ну, переспят друг с другом, подумаешь, оргии!