«Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку. В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольте, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля желтые зубы.
Такую лошадь я видел в цирке осенью 1912 года. Вероятно, я вскоре забыл бы ее, если бы несколько дней спустя, придя в Общество свободной эстетики, не увидел там огромного юношу с лошадиными челюстями, в черной рубахе, расстегнутой чуть ли не до пояса и обнажавшей гигантское лошадиное декольте. Каюсь: прозвище “декольтированная лошадь” надолго с того вечера утвердилось за юношей… А юноша этот был Владимир Маяковский. Это было его первое появление в литературной среде или одно из первых. С тех пор лошадиной поступью прошел он по русской литературе – и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет – лошадиный век».
Показательно, что «Декольтированную лошадь» с небольшими изменениями критик перепечатывает в газете в апреле 1930 года, когда, согласно его точному литературно-ветеринарному диагнозу, закончился «лошадиный век» Маяковского. Одно из немногих пророчеств Ходасевича, которое сбылось. Его расхождения с советской властью начались во многом после объявления НЭПа, который он считал наступлением буржуазии. До этого Ходасевич не скрывал своей симпатии к новой власти. Из письма поэта к Борису Садовскому:
«Быть большевиком не плохо и не стыдно. Говорю прямо: многое в большевизме мне глубоко по сердцу. Но Вы знаете, что раньше я большевиком не был, да и ни к какой политической партии не принадлежал. Как же Вы могли предположить, что я, не разделявший гонений и преследований, некогда выпавших на долю большевиков, – могу примазаться к ним теперь, когда это не только безопасно, но иногда, увы, даже выгодно? Неужели Вы не предполагали, что говоря Вам о сочувствии большевизму, я никогда не скажу этого ни одному из власть имущих. Ведь это было бы лакейство, и я полагаю, что Вы не сочтете меня на это способным».
Ходасевич желал быть чистым «идейным» сторонником большевиков. С этой позиции он критиковал Валерия Брюсова, бывшего монархиста, записавшегося в коммунисты. Власть оценила искренность Владислава Фелициановича. В Москве он занимал неплохую должность начальника Российской книжной палаты. Берберова пыталась задним числом объяснить их совместный отъезд из России как бегство, спасение от неминуемых репрессий:
«Он, вероятно, был бы выслан в конце лета 1922 года в Берлин, вместе с группой Бердяева, Кусковой, Евреинова, профессоров: его имя, как мы узнали позже, было в списке высылаемых. Я, само собою разумеется, осталась бы в Петербурге. Сделав свой выбор за себя и меня, он сделал так, что мы оказались вместе и уцелели, то есть уцелели от террора тридцатых годов, в котором почти наверное погибли бы оба. Мой выбор был он, и мое решение было идти за ним. Можно сказать теперь, что мы спасли друг друга».
Кстати, режиссер и драматург Николай Николаевич Евреинов выехал из советской России абсолютно добровольно, в никаких списках принудительно высылаемых он не значился, а сам попросил включить его в число пассажиров парохода «Preussen». Нет никаких списков и с именем Ходасевича.
«Возрождение» относилось к самому правому из крупных изданий и всерьез рассматривало шансы на реставрацию монархии в России. В газету Ходасевич попал случайно. Валерий Шубинский – биограф поэта – в качестве одной из версий появление Ходасевича в «Возрождении» объясняет этническим фактором. Владелец издания – Абрам Осипович Гукасов (Гукасянц) не мог не знать об армянских корнях Нины Берберовой. То, что Ходасевич так долго проработал в газете, объясняется не столько его осторожностью, сколько тем, что «Возрождение» – издание прежде всего политическое. Литературно-критическая часть, в которой десять лет проработал Ходасевич, просто по определению должна была быть в солидной, респектабельной газете.
Гукасов – известный англофил – считал образцом правильной прессы «Times» или «The Daily Telegraph», умело сочетавших серьезность с доступностью. К моменту прихода Ходасевича в газету, издание стояло на пороге кризиса. Гукасова не устраивала редакционная политика Петра Бернгардовича Струве. Именно Струве – бывший легальный марксист, близко знавший Ленина, – возглавил газету весной 1925 года в момент ее основания. Гукасову, несмотря на его тягу к солидности, не нравилось в деятельности главного редактора то, что Струве сверх меры «интеллектуализировал» газету. Передовицы главного редактора были написаны длинно, умно, обстоятельно, но явно абстрактно для целевой аудитории «Возрождения». Ричард Пайпс – автор политической биографии Струве, говоря о стилистике его газетных текстов, вежливо отмечает, что они написаны «довольно архаичным языком», который более соответствует публицистике Ивана Аксакова. Страницы «Возрождения» заполнялись бесконечными теоретическими дискуссиями, в которых участвовал, например, хорошо нам знакомый профессор Иван Ильин. Лев Любимов в своей подцензурной советской книге воспоминаний достаточно точен в деталях: