Я не люблю цветы персика. Когда они опадают, а потом идет дождь, они становятся особенно грязными. Если бы не было цветов персика, я бы не считал дождь чем-то грязным.
Воробушек требовал еще слюны Яо Наня, тот достал из кармана половину черствой потемневшей булочки маньтоу, отломил кусок, пожевал его, а потом открыл рот и позволил птице есть прямо оттуда; птенец ел с большим удовольствием и, глотая, двигал шеей. Я подумал, что он, скорее всего, выживет.
Яо Нань сказал: «Если после нашей весенней поездки занятия отменят, я буду очень рад, а если не будет поездки, то уж лучше пусть уроки не прекращаются. Весной часы идут быстрее; ты заметил, что акация уже зацвела? Нынешнюю весну мы как будто привезли с кладбища, и я хочу сменить ее на другую — пришедшую с озер, травы, влажной земли, ради этого я бы даже написал еще одно сочинение про весну, вы ведь знаете, что мне всегда удаются сочинения, кажется, одно из них читали вслух перед классом. Мой секрет прост: я никогда не пишу так, как велит учитель, но мои сочинения способны заставить учителя забыть все, что он говорил раньше. Они говорят, что у меня хорошее воображение, но я думаю, оно есть у каждого, просто многие боятся думать. Но если не будет весны, я отказываюсь думать. Весна, во время которой не о чем подумать, очень скучная; вы знаете слово „скукота“? Скукота — это то, что происходит сейчас: вы смотрите, как я кормлю маленького упитанного птенца».
В конце концов мы договорились, что завтра пешком отправимся в парк Бэйхай — устроим свою собственную весеннюю поездку. Я, Яо Нань, Сяо Цзяньцзы, Ту Нань, Динь Цзы и воробушек.
Весна была такой же, как всегда. Когда начинается очередная весна, первым делом вспоминаешь ту, что была раньше, непонятно, когда именно, но уже прошедшую.
Парк тоже был таким же, как и всегда, но, когда мы вошли туда, дышалось особенно легко.
У нас не было денег, чтобы взять лодку напрокат, не хватало даже на залог, и мы, наблюдая за катающимися людьми, думали, что их весна более наполненная, чем наша, но у каждого своя весна.
Мы стояли у кромки воды рядом с павильоном пяти драконов и рассматривали свое отражение в воде. Отражение не было похоже на наше представление о себе, на нас не было новой одежды, галстуков, у некоторых сильно отросли волосы. Это отличалось от школьной поездки, все было гораздо менее формальным, мы чувствовали себя свободными и отражались в воде наоборот.
Ту Нань пригоршнями ел цветы софоры. Он затянул ремень потуже, затем залез на дерево и срывал цветы, запихивая их под майку, которая так набилась, что совсем распухла, и, когда мы ели эти цветы из майки, они пахли его потом.
Мы гуляли по парку, постепенно забывая о заботах, и я вспомнил слово, которое сказал вчера Яо Нань, — «скукота». Я почувствовал, что оно звучит как-то по-взрослому, как слово взрослого человека. У стены девяти драконов я вдруг сказал: «Скукота», и все, включая двоих фотографов, проходивших мимо, удивленно обернулись ко мне. Я не смог сдержать смеха, указал на тех драконов и громко закричал: «Скукота!», и мы все вместе побежали, выкрикивая: «Скукота!», носились, смеялись на весеннем ветру, затем забрались на Белую пагоду, смотрели на казавшиеся неподвижными лодки на озере, на маленькие машины и людей и ощущали, как наши сердца становятся больше; мы всему говорили: «Скукота», и это новое, громкое слово разносилось далеко, звуча на всю весну.
Когда мы подходили к дому номер девять, ивовые венки на наших головах уже засохли, но выбрасывать их было жаль, мы хотели войти во двор увенчанные ими, чтобы все видели — мы только что вернулись из весеннего дня, мы были на весенней экскурсии, в парке Бэйхай.
Нас переполняла весенняя усталость.
Обратно шли пешком, потратив деньги на автобус на мороженое. Мороженое парило на солнце, мы шли и очень сосредоточенно ели его, в щелку ворот храма Гуанцзи было видно монахов, жгущих книги. Мы немного задержались там, но решили, что огонь в свете дня не так уж красив.
В одном хутуне у входа во двор сидел мальчик, больной эпилепсией, его скрюченная левая рука подергивалась, а из уголка рта текла слюна; проход был темным, а солнечный свет во дворе — ослепительно ярким. Мальчик был почти нашего возраста, на лбу и щеках у него проступали синие жилки. Мы впятером стояли и пялились на него, на его руку, похожую на железный крюк, и на липкую слюну, которая стекала с его губ. Очень внимательно все рассматривали. Он немного подождал, а затем с усилием заругался на нас, слова звучали неразборчиво, и слюна потекла еще быстрее.
С ивовыми венками на головах мы прошли много похожих улиц, которые нам были не очень знакомы. Наш дом находился на окраине города, за ним раскинулись огороды, и там жили крестьяне. Они ели то, что вырастили, разрезали большой баклажан и грызли его сердцевину, их темные лица терлись о белую мякоть, они громко сморкались прямо на зеленые листья. Заметив, что мы наблюдаем, бросали в нас кожуру от баклажанов. Поливая землю, они разговаривали, опершись подбородками о лопату. Их речь была полна кажущегося нам бесполезным энтузиазма.