Мы увлеченно продолжали, пока однажды кто-то не разрушил иероглифы молотком, только после этого мы прекратили работать над нашим проектом. Надписи были расколоты и уничтожены, некоторые все еще сохраняли едва различимые очертания, другие же полностью утратили даже очертания, можно было прочитать лишь: «Что-то, что-то, что-то, что-то, что-то, что-то».
Уличные парикмахеры обычно оповещали клиентов о своем появлении с помощью специальной «зазывалки». Из книги Цзинь Шоушэна «Жизнь в старом Пекине» я узнал, что представлял из себя этот предмет во времена династии Цин. Тогдашние «зазывалки» по виду напоминали камертоны, от звука которых дрожали конечности.
Точильщики ножей дудели в латунную трубу, что было совсем не похоже на щелкающее журчание связки из железных пластинок, которой они пользуются для привлечения внимания в наши дни. Труба воспроизводила две ноты, в записи этот звук слышался как «ба-ба-а-а», что на сленге означало «дерьмо».
Когда точильщик ножей забредал во двор, дети приходили в восторг. Не столько из-за возможности наблюдать, как он с громким лязгом точит ножи и ножницы, сколько из-за его трубы: когда он подносил ее к губам, ребятня отбегала и хором кричала: «Что ты ешь?!» И труба отзывалась: «Ба-ба» (то есть «какашки»).
Какое удачное совпадение! Дети радовались, бегали, хлопали друг друга по плечам, как будто выиграли, перехитрив точильщика. Если точильщик сердился, оборачивался и делал вид, что собирается погнаться за ними, они веселились еще больше, разбегались по сторонам и издалека поджидали, когда он снова соберется дудеть. Некоторые точильщики из-за этого переставали пользоваться трубами.
Как-то один точильщик, порядком устав от этих шалостей, решил отыграться. Он пришел во двор и начал нарочно делать вид, что собирается дунуть в трубу. Малыши несколько раз выкрикнули привычный вопрос, но он так и не дунул. После нескольких попыток дети перестали кричать. Тогда он неожиданно выкрикнул: «Кто я вам?!» — и тут же протрубил ответ: «Ба-ба» (то есть «папа»). Никто не рассмеялся, наоборот, все почувствовали себя обманутыми и обиженными. Они решили, что проиграли в этой игре, и больше ее не затевали. Дела того точильщика с тех пор пошли хуже: взрослые посчитали, что он зашел слишком далеко, и перестали к нему обращаться.
В подвале было много труб, летом из них сочилась вода, и на поверхности проступали капли, падавшие на пол и оставлявшие желтые следы. Еще там хранилось множество лопат, кирок и каких-то мешков. Под этими мешками ползали мокрицы — медлительные насекомые, которых легко можно было раздавить.
Еще там жили дикие кошки, злые и бесстрашные: даже днем они спокойно разгуливали по подвалу. Мы чувствовали себя неуютно, когда видели их — казалось, по телу пробегает странный зуд, будто и у нас начинает расти шерсть.
Один мальчик, часто бывавший в подвале, знал расположение всех выключателей. Когда он включал свет, раздавался щелчок, темнота рассеивалась и хорошо знакомые лица становились загадочными.
В одном из помещений валялось множество бумажных пакетиков размером меньше конвертов, но больше игральных карт. Когда мы их нашли, радости не было предела. Сперва мы использовали их как ставки в игре на выбивание косточек абрикоса, потом начали карандашом писать на них ругательства и передавать друг другу. Один из ребят, получив пакетик с надписью «Такой-то — выродок», не растерялся и написал на другом пакетике послание в несколько строк (даже сейчас я не назвал бы это стихотворением):
Это было мое первое знакомство с анадиплосисом.
Когда нам надоело обзываться, кто-то предложил надувать пакетики и топать по ним ногой, чтобы раздавался громкий «бах!». Всем очень понравилась идея, и подвал на какое-то время наполнился бахами и поднявшейся пылью.
На каждом пакете было написано «принимать внутрь» (тогда мы не знали, что это означает, скорей всего, эти пакеты использовали для лекарств).
Для пущего эффекта, перед тем как наступить, все громко кричали «принимать внутрь!», а потом с силой топали. Пакет взрывался, и от удара пятка слегка немела.