На следующее утро он протянул мне пятьсот юаней и велел сводить бабушку к врачу, а на обратном пути купил несколько колод карт.
Ночь… В плену ее свежей красоты, звезд и тонких ниточек облаков, разбросанных по таинственному бескрайне-безлунному небу, чувствуешь себя одиноким и беспомощным. Но стоит ей потерять власть над тобой, она застывает, словно кусок стали. Звуки, которые ты слышишь, — лишь эхо ее внутреннего голоса. Теперь можно, не открывая глаз, лечь в постель, и, пока ты проваливаешься в сон, ночь сжимается и прячется за твоими ресницами.
Два года подряд он беспрерывно играл в карты, его рука стала походить на кисть музыканта: пальцы удлинились, на их кончиках скопилась меланхолия — казалось, он может видеть ими. Он создавал впечатление человека, протягивающего руку из-за клубов дыма и ожидающего, что ты вывернешь карманы и положишь деньги ему на ладонь.
Изначально я хотел выиграть немного денег, а завтра вернуться домой, но все проиграл, даже единственные часы, которые должны были служить мне всю жизнь.
На следующий день, когда я снова пришел играть, он с Плосконосым азартно резался в карты. Плосконосый выложил трех валетов, а у моего товарища было три короля. Он взглянул на деньги, лежавшие перед соперником, и поставил еще двести юаней сверху. Плосконосый долго сидел не двигаясь, а потом в третий раз проверил свой козырь — это был валет, — после чего начал пересчитывать деньги: сто шестьдесят юаней — недостаточно. Он все так же спокойно сидел, пуская дым, тут же оседавший у него на лице. Его выдержка была поразительной — в любой ситуации он напоминал неодушевленный предмет, неподвижно лежащий на месте. Плохие были карты или хорошие — он не выдавал себя ни единым взглядом. В тот момент он, должно быть, понял, что у Плосконосого четыре валета, а вот было у него на руках четыре короля или нет — никто бы не догадался. Плосконосый, положив сто шестьдесят юаней на стол и увидев, что мой друг никак не отреагировал на это, снял свитер и пристроил его поверх денег, после чего открыл козырного валета. Увидев четырех валетов, он взял свою карту, потер ее пальцами и открыл короля. Затем забрал деньги и не торопясь натянул на себя свитер. Его рука слегка качнулась, и я увидел на запястье часы — мои часы. Теперь они принадлежали ему.
В последующие дни я не отходил от карточного стола, исполняя роль раздающего. К концу первого дня я убедился, что мой товарищ не жульничает. Казалось, он с удивительной точностью чувствовал карты противника, а его собственные лежали перед ним, словно тяжелые камни — он редко дотрагивался до них. В решающие моменты он ставил крупные суммы и одерживал сокрушительную победу над соперником. Я переживал за него, зная, что порой его карты были очень слабыми.
На четвертый день я наконец-то обнаружил одну маленькую деталь — настолько незначительную, что никто не знал о ней. даже он сам. На следующий день я убедился в правильности своих мыслей. Я занял немного денег и, придя очень заранее, ждал я его за тем самым стазом, стараясь сидеть спокойно, словно неодушевленный предмет. Когда он появился, я внимательно рассмотрел его лицо: все было по-прежнему — и родинка на худощавом подбородке, и растущий из нее одинокий волосок.
На третьей раздаче я собрал безупречный фудл-хаус: три десятки и два валета. Его открытые карты тоже составляли две пары — два валета и две дамы. Когда пришел его черед делать ставку, он задумался, явно намереваясь выбить меня из игры. Окинув взглядом пачку лежавших передо мной купюр, он поставил сто пятьдесят юаней. Какое-то время я, застыв, смотрел на карты, затем медленно поднял глаза и сосредоточился на волоске. Это и вправду была крохотная деталь: за завесой дыма волосок едва заметно подрагивал — его движение можно было уловить, лишь полностью задержав дыхание. Он колебался, словно травинка на легком ветру, — одинокий и робкий. Я отсчитал сто пятьдесят юаней и сделал ставку. Мой соперник проиграл, так как его закрытая карта оказалась ничтожной девяткой. Недоуменно посмотрев на расклад, он затушил только что прикуренную сигарету.
Во время седьмого раунда он снова попытался вывести меня из игры, поставив двести юаней и наручные часы. Я внимательно изучил ситуацию, пересчитал деньги, а затем снова посмотрел на него, ища ответ. Он всегда был худощавым, словно существовал на одних сигаретах, но его кожа не была смуглой, как у заядлых курильщиков, напротив, она оставалась бледной, с нефритовым отблеском. Волосок замер на остром, как горный пик, подбородке. Соперник ждал моего хода, клубы дыма застилали пестрые карты, а затем медленно рассеивались. Я сложил карты и не поставил ни юаня. Он промахнулся.