Так отравили и собаку тетушки Синь. Утром она ушла из дома вполне здоровой, а спустя какое-то время вернулась, пошатываясь. Тетушка в это время кормила свиней. Взглянув на свою питомицу, она увидела боль в ее глазах. «Собака!» — крикнула тетушка Синь. Животное замерло на месте, еле удерживая равновесие. Тетушка дала собаке кусок хлеба, но та лишь подняла голову и посмотрела на хозяйку.
Тетушка выбежала во двор и принялась громко ругаться: «Как можно вредить беззащитным животным! Проклятый ублюдок! В следующей жизни сам станешь собакой и сдохнешь от отравы!» Она кричала, но на улице почти никого не было. Она во все горло проклинала отравителя, обращаясь к пшеничному полю.
Собака, с трудом держась на ногах, вышла со двора, словно хотела показать свои страдания и поддержать хозяйку. Тетушка посмотрела на нее и вдруг расплакалась: «Бедолага ты… От всяких уродов еду принимаешь. Бедная ты моя, это я виновата, что не накормила тебя досыта… Собака, если ты хорошая собака, не умирай, не умирай… Не давай этому проклятому подонку повода радоваться!»
Наступил полдень, люди высыпали на улицу. В тетушкиной ругани были слышны боль и отчаяние; никто не пытался ее остановить. Люди смотрели на дрожащую собаку и спорили между собой, выживет ли она.
Вдруг собака, пошатнувшись, бросилась к маленькой речке перед домом. Она стояла в воде, вся мокрая, с отяжелевшей от влаги шерстью, и это зрелище расстроило тетушку еще сильнее. Люди кинулись в воду, вынесли собаку на берег, но она снова бросилась в реку. Будто пыталась таким образом сделать ситуацию еще более трагичной.
Некоторые начали подхватывать ругань тетушки Синь, проклиная отравителя. Собака стояла в реке, не двигаясь. Наверное, она могла бы узнать человека, который навредил ей, но по какой-то причине не делала этого. Собиралось все больше людей. Они ждали, когда собака окончательно ослабнет и упадет. Им вдруг показалось, что ругань тетушки Синь уже не так убедительна — ее слова не обладали таким эффектом, как молчание собаки.
После того как собравшиеся перестали обращать на нее внимание, тетушка больше не плакала, она не знала, что теперь делать, и надеялась, что собака скоро упадет — тогда у нее появится новый повод разразиться проклятиями.
Собака продержалась до самого вечера, и, когда люди возвращались с работы, она все еще стояла там же. Каждый проходящий мимо недоуменно говорил: «Почему она еще не умерла? Как это она еще жива?»
После ужина тетушка вышла посмотреть на собаку. Она тихо произнесла: «Собака, что с тобой… собака…» Сказав это, она закрыла ворота.
Той ночью собака умерла. Никто не знал, когда именно это случилось. Утром в речке плавало тело большой собаки. Молчаливое, с головой, опущенной в воду.
Мендельсон
В тот день на станции метро ты услышал Концерт для скрипки с оркестром ми минор Мендельсона и инстинктивно дотронулся до пальцев левой руки… Но они были гладкими, старые мозоли исчезли без следа. Никто бы не догадался, что ты когда-то играл на скрипке по восемь часов в день, начиная с долгих упражнений со смычком, которым ты елозил по струнам снова и снова. Скрипка вопила как недобитая курица, в диапазоне от соль до ми и обратно. День за днем ты упражнялся, понимая, что до музыки тебе все еще очень далеко…
Мендельсон так и звучит, и ты не можешь избежать его плавной чистоты, как не можешь избежать неудачи…
Ты продолжал изучать гаммы, смену позиции, мартеле, спиккато, знал, как извлечь гармонику и получить вибрато. От Крейцера до Донта, годы пролетали, поглощенные нотами-головастиками. Тебя захватил иллюзорный мир музыки, ты читал истории о Паганини, Ойстрахе, Хейфеце. Ты думал, что, возможно, когда-нибудь, или, может быть, кто знает…
Ты взял скрипку с собой в Бэйдахуан. Там, на обширных полях, нужны были крепкие руки, ты не мог разговаривать с нищими крестьянами о музыкальных пальцах и Паганини. Летом ты копал землю, осенью собирал пшеницу, зимой разбивал замерзший навоз. Когда ты снова взял в руки скрипку, ее струны звучали тяжело и твердо, они утратили гибкость и перестали подчиняться твоим пальцам. Постепенно, глядя на инструмент, ты начал думать, что это сон.
Мендельсон в ми миноре тебе тоже снится…
В какой-то момент искусство превращается в излишество. Работая на гумне, под повторяющиеся движения, ты вспомнил «Интродукцию и рондо каприччиозо», тихо напевал ее, в такт поднимая деревянное молотило, смотрел, как зрелые зерна рассыпались и падали, снова поднимал инструмент, и зерна снова падали. В тот момент ты понял, как велика дистанция между воображением и реальной жизнью…