Я открыл ноутбук, приятно удивлённый тем, что в столах были встроены USB-зарядки. Заведение и правда крутое. Жаль, конечно, что, как и многие другие маленькие бизнесы в таких местах, оно, скорее всего, не протянет и полугода.
Я пришёл сюда сменить обстановку. Не потому что надеялся увидеть одно знакомое лицо. Сейчас я разбирался с финансовыми отчётами по GeneSphere — проекту, который доводил меня и Энцо до белого каления уже почти два года. Мне нужно было тихое место, чтобы сосредоточиться, а кофе был просто приятным бонусом.
И только этим.
Если меня спросят, я буду отрицать, что провёл последние двадцать четыре часа в своей хижине, попеременно размышляя, во что, чёрт возьми, вляпался мой отец за последние двадцать лет и почему, и думая о Лайле: о её улыбке, смехе, о том, как она обожает свой минивэн.
Одна эта мысль заставляла меня улыбаться.
Это точно болезнь. Явно вызванная возвращением в этот город, от которого у меня одна аллергия. Лайла была красивая, приветливая, по-настоящему хороший человек. И неудивительно, что на фоне общего негатива она запала в память.
Звонок над дверью вернул меня в реальность — прямо в тот момент, когда я снова почти утонул в мыслях о Лайле, из которых, похоже, мне уже не выбраться.
Когда я поднял взгляд, мой старший брат уже смотрел на меня, нахмурившись. Он забрал свой кофе, молча кивнул баристе и направился ко мне. Сев на противоположную сторону кабинки, он сделал глоток напитка — всё так же без единого слова. Ни с кем не поздоровался по дороге.
Я же, напротив, с новой остротой ощутил на себе взгляды всех, кто находился в кофейне.
— К этому привыкаешь, — пробормотал Гас, поднимая чашку.
— Люди всегда так враждебны?
Молодые родители с детьми, пенсионеры — все без исключения смотрели на нас с выражениями, полными жалости и осуждения.
— Это не враждебность. Любопытство, — пожал плечами он, словно его всё это нисколько не трогало. — Сейчас стало гораздо лучше. В прошлом году Адель устроила разнос, наорала на мэра и пристыдила отца Рене за то, что они нагрубили Финну и Мерри. Меня там не было, но люди до сих пор это вспоминают.
Хм. Я об этом не слышал. Но теперь понятно, почему брат влюбился в неё по уши.
— Чёрт.
Он хмыкнул в кружку.
— Так живут здесь.
Я прикусил язык. Это было не время и не место для спора, но мне и правда было сложно понять, почему они остались. Почему именно здесь? Разве плюсов в этом городе больше, чем минусов? Потому что с моей стороны список аргументов «за» выглядел жалко.
— А так как ты уехал, они будут особенно придирчивы.
Гас всегда был практичным и серьёзным. Умел всё на свете и постоянно учился чему-то новому. Он построил себе дом — черт побери.
Он давно назначил себя защитником семьи и с тех пор не сдавал эту роль. Расчищал подъезд к дому мамы от снега, возил бабушку на каждую стрижку, пока она была жива. Он был хорошим, надёжным парнем.
Я же всегда был «тем самым» — амбициозным. Если бы спросили отца, он бы поклялся, что я ещё в детстве возомнил себя лучше других.
Пока Гас остался и принял на себя заботу о семье и бизнесе, я сбежал из Лавелла сразу после окончания школы.
— Значит, я козёл за то, что уехал, а вот Ноа — нет? — спросил я. — В чём разница?
Гас вскинул бровь, как будто удивился, что мне вообще нужен ответ:
— Это же Ноа. Он не усидел бы на месте, даже если бы ему пистолет к голове приставили. Он свободный дух.
Правда. Он ещё в младшей школе мог исчезнуть в лесу на несколько дней. Мама тогда с ума сошла. Единственный, кто мог его выследить, — Джуд. Уж не знаю, благодаря ли их жуткой близнецовой связи.
Ноа всегда был ярким, импульсивным, полным энергии. Он ненавидел сидеть дома, ненавидел школу. Ему нужно было бегать босиком по лесу, и если дело не касалось природы, ему было неинтересно.
Чудо, что он вообще окончил школу — и то только благодаря усилиям мамы и Джуда. Он жил где угодно, работал кем угодно и лишь изредка выходил на связь.
Но только Джуд всегда знал, где он.
Джуд — тихий, уравновешенный, обожающий комиксы и гитару. Он работал в семейном бизнесе, участвовал в лесоспорте и любил долгие прогулки с собакой.
Он ценил тишину и размеренность — всё, что я не мог терпеть.
Мы все были такими разными. В детстве — неразлучные. Мама держала нас в узде, и мы заботились друг о друге. А потом — разошлись. Ценности изменились. Иногда казалось, будто нас уже ничего не связывает.
И если честно, я, наверное, больше всех и отдалился. Моё желание порвать с отцом и всем, что он олицетворял, увело меня не только от него, но и от всей семьи. И теперь, спустя почти двадцать лет, вряд ли я смогу вернуть то, что разрушил сам.