– Готово.
Слегка отойдя от Пиён, Сонхва поглядела на ее волосы – спереди и по бокам – через зеркало. Отражавшееся в нем лицо выглядело пустым. Сонхва успела к этому привыкнуть: не считая их первой встречи, лицо Пиён всегда было таким. А вот в остальном она совершенно не походила на себя обычную. Ее одежды не были истинно роскошны, но и не походили на привычный простецкий наряд, какой она носила, когда занималась ткачеством. Шелковые платья такого цвета и фасона можно было увидеть разве что при дворе или в домах обеспеченных людей, а широкий пояс украшала пестрая тесьма. На первый взгляд она походила на куннё. Мельком взглянув на свое лицо в отражении, Пиён взяла в руки траурную шляпу монсу. Сонхва помогла надеть ее.
– Вы готовы? – донесся снаружи басистый мужской голос.
Распахнув дверь, Сонхва указала Чан Ыю на полностью собранную Пиён.
– Тогда пойдемте, – кивнув, развернулся он.
Кэвон с Ёмбоком, ожидавшие позади Чан Ыя, бросились к Пиён, медленно выходившей из комнаты вслед за Сонхвой.
– Хоть разок взгляни на Нантху напоследок.
– В-в-взгляни на-на-напоследок.
Пиён отвернулась от Ёмбока, державшего на руках ребенка – тот запрокинул головку наверх и широко разинул ротик, – и закрыла лицо полами шляпы.
– Унесите его. Уберите с глаз, – холодно и сухо, хоть и казалась кроткой, ответила она. Смутившись, мужчины отошли на несколько шагов назад вместе с малышом. Ёмбок неожиданно наступил на ногу Пхильдо, скорбно стоявшему неподалеку.
– И-и-извини!
Оттолкнув глядевшего на него в неловкости Ёмбока, Пхильдо шагнул вперед, словно желал преградить Пиён путь.
– Пусти! – не успел он подойти, закричала она. Пхильдо вздрогнул и стал смотреть то на Чан Ыя, то на Сонхву и причитать:
– Так ведь нельзя, господин. Сонхва, разве ж можно?
– Ни к чему об этом беспокоиться, вам особенно, – из-под плотной ткани, покрывавшей лицо, взглянула на него Пиён. Холод ее глаз заставил Пхильдо заколебаться, и тогда она, воспользовавшись моментом, прошла меж ним и Чан Ыем. Он порывался вновь шагнуть вперед – чувствовал, как бы то ни было, что допускать этого никак нельзя, – но Сонхва схватила его за руку:
– Перестань, Пхильдо. Не ты один так думаешь. Но все уже решено.
Тот голову повесил. С губ сорвался глубокий вздох. И все они, один за другим, словно зараза какая их поразила, тяжко вздохнули, глядя, как впереди удаляются спины Пиён и Чан Ыя.
Они шли быстро, но Пиён чувствовала такую тяжесть в ногах, словно ей подложили куски свинца прям в вышитые шелком туфли. Она отчаянно боролась с искушением оглянуться – назад тянуло неописуемо. Спину жгло от полных сожалений взглядов, которыми ее провожали. Надо было улыбнуться! От мыслей о Нантхе, чье лицо не омрачила печаль, у нее сжималось сердце: он совсем не понимал, что мама уходит. Надо было хоть разок взглянуть на него напоследок! Пиён сожалела о том, что была столь упряма в попытках подавить свою слабость. Обернись она, никто бы не осудил, но девушка продолжала неуклонно идти вперед.
Перед глазами промелькнул образ Пхильдо, вдруг шагнувшего ей наперерез. Быть может, именно благодаря ему уйти было гораздо легче. Думая о том, что он стоит позади, Пиён не могла обернуться. Не только оттого, что именно он был тем ужасным, отвратительным и ненавистным ей человеком, который убил Мусока и пытался убить ее саму. При виде него она всякий раз мучилась чувством куда сложнее ненависти. Она отчетливо видела, как Пхильдо пронзил Мусока, поэтому полагала, будто и дышать не сумеет рядом с убийцей любимого, однако в глубине души могла его понять: Пхильдо питал особые чувства и к Мусоку, и к Сонхве, и оттого, должно быть, обнажив свой меч, пребывал в отчаянии.
К тому же, приняв удар на себя, он спас их с Нантхой. У него на лбу до сих пор был отчетливо виден шрам от лезвия меча. Как ни странно, но при виде Пхильдо Пиён всякий раз чувствовала некое родство.
Возможно, причиной тому были слова Мусока, глубоко отпечатавшиеся в ее сердце: «Права была госпожа, другие ошибались. Жертвовать собой не постыдно». В этих теплых словах впервые нашлось утешение ее душевной боли, терзавшей Пиён из-за шрама на его лице. Однако сильнее прочего при виде Пхильдо или при мысли о нем Пиён чувствовала тяжесть на душе.
Непостижимо: она лишилась голоса, своими глазами увидев смерть Мусока, а вернул его не кто иной, как Пхильдо. Даже в тот день, когда Нантха, прежде молчавший подобно ей самой, назвал Пиён мамой, она не сумела произнести ни слова, но вновь обрела голос, когда Пхильдо оказался на грани жизни и смерти. Тогда было не до размышлений – пришлось спешить, но все равно, стоило их взглядам пересечься, Пиён всякий раз смущалась мыслей о произошедшем; так было и пока они переносили раненых в безопасное место вместе с Чан Ыем. Ее тело дало понять: Пхильдо полностью прощен, теперь он один из товарищей, с кем можно жить бок о бок. Вот только правды это не меняет: Мусока убил именно он! Теперь же Пиён чувствовала облегчение: думала, что больше не увидит Пхильдо, всякая встреча с которым приводила ее в замешательство.