– Этот человек, Чин Кван, сможет провести во дворец ее величества госпожи Чо кого-нибудь? Если облачиться дворцовой служанкой, шаманкой, монахом или еще кем.
– Возможно.
– А могу я войти в ту комнату, поменяться одеждой с госпожой Сан, нет… госпожой из Хёнэтхэкчу, и остаться там, чтобы вышла она?
Глаза всех остальных радостно засияли, но тотчас потухли.
– Его величество навещает госпожу каждый день. Полдня не пройдет, и тебя поймают. Как ты выберешься? Да и людей во дворце накажут, если ты пропадешь, – покачала головой Сонхва, а остальные кивнули ей в согласии.
– Мне лишь нужно умереть раньше, чем придет государь. – Глаза собравшихся округлились в удивлении. Пиён же невозмутимо продолжила: – Если человек, месяцами находившийся взаперти, потеряет рассудок и убьет себя, это не покажется странным. Судя по тому, что нам известно, страже приказано лишь охранять комнату снаружи, а не связывать госпожу, чтобы та не могла свести счеты с жизнью, значит, такая смерть не будет считаться их виной. А если обжечь лицо до неузнаваемости, позже, если ван захочет убедиться, госпожи ли тело перед ним, отличить нас он не сможет.
– Ты с ума сошла?! – вскричала Сонхва, и Ёмбок, которого Пхильдо ткнул локтем в бок, поспешно унес дремавшего Нантху из комнаты. Глядя в глаза покрасневшей и побледневшей от гнева Сонхве, Пиён оставалась спокойной.
– Это наилучший вариант. Так госпожа будет спасена, а страже не придется за это расплачиваться.
– А как же твоя смерть? Как же Нантха? Ты ведь его мать!
– Он сможет вырасти и без меня. У него есть ты и все остальные…
Раздался громкий звук пощечины.
– Сонхва, да что с тобой!
Оттолкнув того, кто пытался ее остановить, Сонхва со всей силы дважды ударила Пиён по лицу:
– Больше не смей так говорить!
Обернувшись к Чан Ыю, она сказала:
– Я пойду.
Все, включая Пиён, подняли головы.
– Сонхва!
Не обращая внимания на рассерженного Пхильдо, она повторила коротко и ясно:
– Я пойду в ту комнату и останусь там вместо госпожи.
– Нельзя, – не думая прикрыть распухающее лицо, бросилась к ней Пиён. – Ты ниже и слишком сильно отличаешься от госпожи. А я годами жила, притворяясь ею. Если туда пойдет кто-то, кроме меня, его величество точно поймет, что перед ним не тело госпожи. Я просто обязана сделать это! Нет иного способа отплатить госпоже за ее милость и искупить вину за мои преступления против нее. Я не смогу спокойно жить, если ей придется свою жизнь провести взаперти. Уж лучше умереть, – прозвучали ее слова, твердые как камень, и в комнате вновь воцарилась тишина. Пот выступил на лбах у мужчин и омочил их головные повязки. Вопроса выбора между Сонхвой и Пиён не стояло. Нужен был способ спасти госпожу, который не требовал бы приносить кого-то в жертву.
– Подумаем еще. Можно найти и другой способ.
Конец спору тем вечером положил Чан Ый, который и сам другого способа отыскать не мог. На следующий день и еще через день все снова собирались вместе и думали, как еще можно помочь госпоже, но так и не сумели придумать решение, которое понравилось бы всем. Пиён продолжала уверять, что плана лучше ее собственного нет, поэтому остальные пребывали в затруднительном положении. Через некоторое время Чин Кван согласился с идеей Пиён, и положение Сонхвы и остальных стало незавиднее прежнего. В конце концов она победила.
В ночь перед уходом Пиён они с Сонхвой в первый и последний раз вместе сидели за домом. Им было неловко смотреть в глаза друг другу, поэтому они то оглядывали собственные ноги, то вглядывались в парившую в небе луну. Глубоко вдохнув влажный воздух, погоняемый теплым ветром, Сонхва осторожно заговорила:
– …Если ты передумаешь, никто и слова не скажет. Госпожа тоже.
– Могу я попросить тебя заботиться о Нантхе?
Сонхва потеряла дар речи. Когда Пиён, прежде смотревшая на носки своей обуви, медленно повернула к ней голову, она едва заметно улыбнулась, словно вот-вот заплачет, и, глядя на луну, сказала:
– Он наш общий ребенок. Кэвон, Ёмбок, Чан Ый и я, даже Пхильдо – все мы его мамы и папы.
– Прости! – Пиён заплакала прежде Сонхвы, по ее щекам заструились слезы. – Прости, что прошу об этом. Прости, что прошу тебя, хотя мое преступление пред тобой непростительно. Но ты единственная, кому я могу доверить его. Прости, пожалуйста, прости…
«Прости», – бормотала Пиён, постепенно приближаясь ко дворцу вслед за Чан Ыем. Теперь ей оставалось лишь одно: спасти свою госпожу, которая долгие годы была ей подругой. Оставив тяжелые воспоминания, Пиён успокоила взволнованную душу. Впереди возвышались, словно желали подавить ее решимость, стены дворца, но она не страшилась. Было ощущение, словно ей предстояло выполнить задачу, которую она давно откладывала. Даже при виде стажи, охранявшей врата и дворец, она не дрогнула.