— Реализм — это реализм, — прервал детектив.
— Что? Да, простите, я теряю нить, когда открываю рот…
— Понятно, — кивнул Манн.
— Знаете что… Вы лучше задавайте вопросы, а я…
— Это я и хотел предложить. Только постарайтесь отвечать коротко, хорошо? Да или нет. Согласны — не согласны.
— Да. Согласен.
— Альберт Койпер стал вашим другом?
— Нет. Как он мог стать другом? Он меня терпеть не мог, потому что…
— Но вы знали его настолько, чтобы предположить, что он не мог покончить с собой по какой бы то ни было причине?
— Да. То есть нет, не мог. Не было причин.
— Почему вы в этом уверены?
— Потому что… Послушайте, вы не те вопросы задаете. Спросите меня: с каким предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года?
— С каким же предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года? — едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться потенциальному клиенту в лицо, спросил Манн.
— С профессиональным. Альберт был замечательным копиистом. «Старуха с письмом»… Да, я уже говорил. А я в то время закончил цикл картин, шесть — если быть точным. Цикл называется «Фантазии перед заходом солнца».
— Погодите, — сказал Манн, вспоминая. — «Фантазии перед заходом», верно. Картины, которые семь лет назад сгорели вместе с типографией Кейсера? Художник — это были вы? — и Кейсер получили страховки, большую сумму, об этом писали в газетах.
— У вас хорошая память, — с уважением произнес Рит-велд. — Семь лет прошло — вы помните.
Манн отвел комплимент рукой, будто отодвинул в сторону возникшее перед глазами препятствие.
— Могу себе представить, что вы тогда чувствовали, — сказал он, просто чтобы что-то сказать и вызвать художника на откровенность. Он все еще не понимал, чего от него хочет Ритвелд.
— Не можете, — буркнул художник. — Я чувствовал вовсе не то, что вы представили. Видите ли, — я вам скажу, вы не страховая компания, я вас сам позвал, и вы обязаны сохранить профессиональную тайну, верно?
— Безусловно, — подтвердил Манн.
— Да, так я вам скажу… Этого никто не знает, ни одна живая душа, Альберт знал, конечно, и Кейсер тоже, но душа Альберта уже не живая, а Кейсеру говорить не резон, он, как и я…
— Вы хотите сказать… — начал Манн, догадавшись уже, какую тайну собирался поведать художник.
— Я хочу сказать, что мне ужасно не хотелось передавать в типографию оригиналы для работы, они были как дети, я любил их… Вы не поймете. А у Кейсера своя студия в помещении типографии, все необходимое для фотокопирования… В общем, это было для меня совершенно невозможно. А Кейсер согласился издать мой альбом, ему нужны были картины. Дилемма, верно? Я нашел решение. Пошел к Альберту и предложил работу. Он согласился, почему нет? Сделать копии — деньги, что он с меня тогда слупил, были чуть ли не больше, чем то, что я мог заработать на авторских с альбома! Но я пошел на это. Альберт работал в моей мастерской, ему понадобилось два месяца, замечательные оказались копии, одна к одной, я же говорю — у Койпера был фотографический глаз, а оттенков цвета он различал столько, сколько ни одному японцу не снилось. Я ему заплатил — и за молчание тоже. Знаете, он ведь мог меня шантажировать — потом, я имею в виду… Но это было не в его принципах.
— Иными словами, — художник мог говорить бесконечно, и Манн прервал его на полуслове, — вы передали в типографию не оригиналы, как было обусловлено, а копии шести картин, сделанные Койпером.