— Не знаю, — мрачно сказал художник. — Надеюсь, что никакого. Вы мне скажете это, когда…
Манн кивнул.
— И вы теперь боитесь за себя. На мой вопрос «почему» вы не ответили.
— Как же? — растерялся Ритвелд. — Я… Я вам все рассказал! И про картины, и о пожаре, и о том, что я выставил оригиналы, будто новые…
— Верно, — кивнул детектив. — И что же? Допустим, некто узнал о вашей афере. Он пошел к Койперу и убил его? Зачем? Почему не пришел с обвинением к вам? Если целью был шантаж, то с вас взять — более естественно, чем с копииста. И если цель — шантаж, то убийство не вписывается. Шантажисты не убивают — поверьте, я имел с ними дело. Уверяю вас, если Койпера действительно убили, причина, скорее всего, не имеет к вам ни малейшего отношения. С точки зрения здравого смысла, — добавил Манн, мысленно допустив, что в мире искусства здравый смысл далеко не всегда играет определяющую роль.
— Или вы мне не все сказали, — проговорил детектив несколько минут спустя, прервав молчание; Ритвелд стоял, сложив на груди руки, переводил взгляд с картины на картину, хмурился и, возможно, действительно думал о чем-то таком, что не хотел говорить Манну.
— Почему? — спросил Ритвелд у солнца, заходившего в море на четвертой картине. — Почему умер Альберт, молодой человек, никогда и ничем не болевший? Почему он умер после того, как я показал оригиналы? Почему все — все! — критики, видевшие картины, утверждают, что они хуже прежних, хотя я вижу, что это не так, и Альберт видел то же, что я?
— Койпер присутствовал на вернисаже? — спросил Манн. — Вы мне об этом не говорили.
— Да, он пришел… Стоял в углу. Не хотел обращать на себя внимание. Я не подходил к нему, он сам… Подошел и сказал тихо: «Они стали лучше». И ушел. Больше я его не видел.
Машина у Манна была маленькая — «Пежо», только такие и выживали на узких амстердамских улицах, а большие и шикарные «кадиллаки» бились, как блюдца. Детектив сел за руль, включил двигатель и долго сидел с работающим двигателем. Он размышлял над словами художника, пытался понять его логику, которой скорее всего не было — люди искусства жили чувствами, подсознательными импульсами, логика им не свойственна, и потому понять своего клиента Манн не пытался. Хорошо, что криминалистика — наука, работа, профессия, а не способ самовыражения, познания себя и своего места в мире. Будь это так, Манну с его рациональным характером пришлось бы искать другое занятие — программирование, например.
Тронув, наконец, машину с места, Манн свернул на набережную Рокин и, доехав до Аудиториума, поставил «Пежо» на стоянку и пешком направился к Керкстраат, где вдоль тротуаров росли каштаны, а туристов было больше, чем воробьев на карнизах.
Как он и ожидал, у дома, где расстался с жизнью Альберт Койпер, дежурил полицейский в чине сержанта, молодой парень, которого Манн видел два раза в компании старшего инспектора Мейдена, наверно, один из его помощников. Значит, делом занимается Мейден. И следовательно, версия о естественной кончине художника полицию тоже не устроила.
— Здравствуйте, Ханс, — приветливо сказал Манн, — шеф внутри или вы тут один прозябаете?
Сержант перевел взгляд с витрины магазина сексуальных принадлежностей на выросшего перед ним детектива и произнес флегматичным тоном, не допускавшим, однако, никаких возражений:
— Входить нельзя, герр Манн. Только по личному распоряжению старшего инспектора Мейдена.
— Это понятно, Ханс, — благодушно сказал Манн. — Я и спрашиваю: можно ли мне видеть старшего инспектора Мейдена?
— Конечно, — улыбнулся сержант. — Старший инспектор вас уважает, герр Манн, он сам говорил дня три или четыре назад.
— Так как же мне его увидеть, — с нетерпением проговорил детектив, — если, при нашем взаимном уважении, он находится внутри, а я — снаружи?
Дилемма показалась сержанту неразрешимой, о чем свидетельствовал его застывший взгляд и три глубокие морщины, прорезавшие гладкий молодой лоб. Если он еще сильнее углубится в размышления, подумал Манн, мимо него можно будет пройти и бедняга ничего не заметит.
— Вот что, — решил наконец сержант, — вы подождите здесь, а я пойду спрошу старшего инспектора.
— Не годится, — отмел предложение Манн. — Что мне делать, если кто-то захочет войти внутрь? У меня нет личного распоряжения старшего инспектора Мейдена не пускать никого, кроме…
— Кроме? — подозрительно спросил Ханс.
— Разве, — удивился Манн, — старший инспектор Мейден не сделал для меня исключения? Вы сами сказали только что, как он меня уважает.