— И даже написала об этом заметку в «Вог», — кивнула Кристина. — Ее пока не опубликовали, редактор решил, что статья слишком злобная.
— Вам не понравилось?
— Видите ли, Тиль, картины, если смотреть на них впервые, конечно, замечательные. Манера не современная, тонкий мазок, тщательно выписанная деталь, сейчас это выглядит старомодно. Попытка соединить экспрессионизм с классической формой. Впечатляет. Особенно пейзаж на фоне… Вы видели эти картины?
— Да, — кивнул Манн.
— Помните ту, где гроза? Она называется «Грозовой закат». Очень сильно, так и слышишь отдаленные раскаты грома.
— Но вы говорите, что вам не понравилось.
— Потому что я видела оригиналы, когда Ритвелд выставлял их семь лет назад перед тем, как отдать в типографию. Вы помните ту историю? Все сгорело, от картин остался пепел… Как пепел Клааса, он стучал в сердце Ритвелда и заставил художника семь лет спустя повторить по памяти то, что было результатом вдохновения. Но понимаете… За эти годы он изменился, изменились его представления о жизни, другой стала техника. Он, конечно, старался подражать самому себе, но, когда подражаешь, это заметно с первого взгляда. То, что было написано с вдохновеньем, легко отличишь от копии, даже если копию делал сам автор. Нет, Тиль, уверяю вас, это ужасно, на это просто невозможно смотреть!
— Ну… Так уж и невозможно. Я видел картины, они мне очень понравились. Честно говоря, я до сих пор под впечатлением.
— Потому что вы не видели оригиналы! Потому что планка оценки у вас занижена на порядок! Потому, черт возьми, что вы ничего в живописи не понимаете!
— Спасибо за комплимент, — улыбнулся Манн. — Впрочем, сам напросился.
— Кристина не хотела вас обидеть, Тиль, — вступилась за подругу Эльза.
— Я не обиделся! Но послушайте, Криста, неужели вы так хорошо помните картины семилетней давности? Вам же тогда было…
— Двадцать пять, — резко сказала Кристина, — и профессионалом я была уже в те годы, если вы это имеете в виду.
— Я не хотел вас обидеть, Кристина.
— Взаимно, Тиль. У меня, конечно, не фотографическая память, и я не могу описать в деталях, чем нынешний «Грозовой закат» отличается от прежнего. Но тот закат потрясал, этот оставил меня равнодушной. Я не помню каждой детали, но хорошо запомнила цветовую гамму. Там были сотни оттенков, здесь не больше полутора десятков. Там солнце выглядело грозным богом, способным убить своими лучами. Здесь — рыжее пятно между тучей и горизонтом. Если бы я впервые видела эти картины, Тиль, я бы, возможно, написала что-нибудь благожелательное вроде «Новые пейзажи господина Ритвелда успокаивают взгляд, но заставляют задуматься о несоответствии его художественной манеры современному темпу жизни цивилизованного человека». А я видела те картины, и потому статья получилась злой. Редактор сказал — злобной. И отказался поставить материал в номер.
— Почему? — поднял брови Ритвелд. — Злобная — это хорошо. Скандал. Тираж растет.
— Макс считает свой журнал высокоинтеллектуальным, знаете ли. При слове «желтизна» он желтеет сам и становится похож на китайца. А когда слышит о скандале, переходит с голландского на французский — для него это высшая степень неодобрения.
— Понятно, — протянул Манн. — А в другие издания вы не пробовали?..
— Тиль… — сказала Кристина, достав из сумочки сигарету. Манн протянул зажигалку, и на краткое мгновение глаза их оказались так близки, что ему пришлось задержать дыхание — что-то будто перетекло в него из этих карих, обычных, ничем вроде бы не примечательных глаз, маленьких даже, хотя и не раскосых. Видимо, что-то подобное ощутила и Кристина, что-то из подсознания Манна перетекло и к ней — во всяком случае, быстро прикурив, она отодвинулась подальше от стула, на котором сидел детектив, и какое-то время молча курила, прикрыв глаза, будто наслаждаясь дымом сигареты. Эльза, почувствовав, должно быть, возникшее напряжение, переводила взгляд с шефа на подругу. — Тиль, — повторила наконец Кристина, — я пишу в «Вог» уже десять лет. Как бы вы отнеслись… Ну, скажем, если бы узнали, что Эльза работает не только на вас, но и на конкурентов.
— Я бы ее уволил, — улыбнулся Манн и положил ладонь на руку Эльзы.
— Значит, вы должны меня понять. А статью, конечно, жалко. Хотите, я дам ее вам почитать?
— Давайте, — обрадованно произнес Манн. — Эльза сообщит вам адрес моей электронной почты…
— Я его уже взяла, — сказала Кристина. — Пожалуй, я закажу теперь чашечку кофе.
Пока официант не принес кофе — не только для Кристины, Манн заказал и себе, а Эльза попросила каппуччино, — разговор вертелся вокруг вчерашних событий в Слотерваарт, где подрались две группы подростков: местные и турки. Кристина с неожиданной экспрессией доказывала, что турки, арабы и прочие выходцы из стран Азии и Магриба изменяют этнический и культурный облик страны, а это плохо, это влияет на историю самым отрицательным образом, и история отомстит, да вот уже и начинает, видите, что творится на улицах, а Манн, сдерживая собственные эмоции, пытался убедить собеседницу в том, что невозможно и нельзя в наше время ограничить свободу передвижения и возможность для каждого человека жить там, где ему лучше, и если какой-нибудь дикарь из африканского племени бушменов попросит в Нидерландах убежища, работы и жилье, правительство обязано изучить эту просьбу самым детальным образом.