— И — что? — с любопытством спросил Ритвелд, внимательно вглядываясь в лицо детектива и пытаясь прочесть больше того, что сказано было словами.
— И ничего, — сердито сказал Манн. — Вам лучше знать, что вы делали потом и как покинули помещение.
— Откуда мне знать, если я там не был?. — удивился Ритвелд.
— Кого, в таком случае, видел Кейсер?
— Меня, наверно, — пожал плечами художник. — Вы же верите тому, что говорит Питер, верно?
— Я никому не верю, — мрачно произнес Манн. — Есть факты. Есть улики, которые можно использовать и предъявить в суде. А есть слова. Одни слова против других слов.
— И есть ваши собственные впечатления, — тихо сказала Кристина. — Своим глазам вы верите?
— Своим глазам — не очень. Вещественным уликам — да. Главная улика лежит у меня в кармане. Вы оба, по идее, не можете знать, что это такое. На улике должны быть отпечатки пальцев. И легко узнать — чьих. Можно оставить это Мейдену — утром я отнесу улику в полицию, они проведут анализ, установят, кому принадлежат отпечатки… А можно сделать это сейчас — самим. Это решающая улика. И я знаю, чьи это отпечатки.
— Чьи? — с любопытством спросила Кристина.
— Убийцы, — отрезал Манн. — Итак, хотите провести опыт или утром мне пойти в полицию?
— Господи, — раздраженно сказал художник. — Я вижу, как вам не терпится. Давайте вашу улику. Вы думаете, я убийца? Я вижу, вы так думаете. Давайте улику, и вот мой большой палец.
Манн полез в боковой карман куртки, где лежала завернутая в салфетку коробочка, обнаруженная давеча на верхней полке в кухне Койпера. Та самая коробочка, которая… которой… которую он не мог теперь нашарить и рылся в кармане, тыкая пальцем во все углы, ничего не находя и ужасаясь тому, что, дойдя уже вроде бы до окончательного вывода в расследовании, теперь оказался из-за собственной небрежности (из-за чего еще?) перед необходимостью или начать все сначала, или от всего отказаться.
— Что? — спросила Кристина, участливо наблюдая за тщетными поисками Манна и за выражением его лица — растерянным, хотя детектив старался сохранить видимую невозмутимость. — Там что-то было?
— Что-то было… — пробормотал Манн, вывернув карман наизнанку и не обнаружив в нем ничего, кроме крошечного комочка чего-то сейчас неопределимого, но к ожидаемой улике не имевшего никакого отношения.
Под пристальным взглядом художника и журналистки Манн вывернул все карманы, тщательно проверил и нашел только клочок бумаги с записанным на нем номером телефона — это был телефон клиента, чьим делом Манн занимался две недели назад, дело оказалось легким, полученный гонорар детектив давно истратил на погашение счетов, а бумажку выбросить забыл.
— Что вы искали? — спросил Ритвелд, когда, отчаявшись, Манн прекратил поиски, бросил куртку на пол и сел на стул, сложив руки на груди и переводя взгляд с Христиана на Кристину. — Что это за главная улика?
— Можно попросить кофе? — спросил Манн, ощущая в затылке давящую боль — то ли поднялось давление, то ли боль была психологической, реакция на непростительную оплошность. Где, черт возьми, он мог потерять коробочку?
— Да, конечно, — Ритвелд поднялся. — Криста, вам тоже? Какой?
— Черный, — сказала Кристина. — Покрепче. Две ложечки. И без сахара.
— А вам, Тиль?
— Тоже, — сказал Манн и, когда художник вышел, продолжил: — Вот и все, Кристина, я проиграл. Не знаю, когда вам удалось…
— Удалось что? — в голосе девушки слышалось такое откровенное недоумение, что Манн опять засомневался в собственных выводах.
— Неважно, — пробормотал он.
— Нет, важно, — сердито сказала Кристина. — Я же вижу: вы хотите меня в чем-то обвинить, у вас взгляд такой, и тон… Вы думаете, я что-то вытащила из вашего кармана?
— Неважно, — повторил Манн.
— Нет, важно! — произнесла девушка. — Если это неважно для вас, то важно для меня. Говорите!
— Если вы настаиваете… — Манну казалось, что чем больше он тер виски, тем боль становилась шире и в целом переносимее, будто воду из глубокого колодца вычерпываешь и проливаешь на землю, и она растекается большой, но мелкой лужей, в колодце можно было утонуть, а по луже легко пройти, замочив только подошвы…