Мулько был уверен, что его легенда о погибшем друге майора Стеклова не сможет долго вводить в заблуждение работников милиции и что, как только будет произведен осмотр квартиры Ларисы, правда выплывет наружу. Однако Мулько не предполагал, что это произойдет так скоро. Он еще раз посмотрел на альбомы, перевел взгляд на файл с документами и серьезно о чем-то задумался.
— Может быть, объясните мне, что все это значит? — прервал Лосев ход его мыслей. — Из этого документа следует, что Лариса Мулько — вдова на протяжении вот уже двенадцати с половиной лет. А супруг ее, как это ни странно, живехонек и сидит передо мной. А, Александр Иванович?
Мулько взглянул на Лосева. Перемена в собеседнике, майор вынужден был признаться себе, немало его удивила. От нервозности, суетливости и неуверенности не осталось и следа. Перед Мулько сидел знающий себе цену человек, привыкший управлять жесткой волевой рукой.
Майор открыл свой альбом, спокойно посмотрел на свадебное фото двух молодых людей, перевел взгляд на Лосева.
— Что все это значит, я не скажу. Произошедшее двенадцать лет назад является частью государственной тайны, и раскрывать ее, как сами понимаете, я не имею права. — Он умолк на несколько секунд. — Вы все еще готовы сделать для меня исключение?
После некоторых раздумий Лосев ответил. Ответил медленно, с расстановкой, чеканя каждое слово:
— А знаете что? Да, готов…
— Что ж, в таком случае у меня к вам сразу вопрос. Кроме этого пакета, осмотр квартиры дал еще что-нибудь?
Лосев снова открыл ящик стола и извлек оттуда общую тетрадь в черном дерматиновом переплете, которую положил перед майором.
— Это ее дневник, — пояснил он. — В конверт не поместился…
— Могу я пробежаться по нему прямо сейчас? Время для этого у вас найдется?
— Время есть, читайте на здоровье. Правда, последняя запись там сделана аж два года назад.
Мулько кивнул в знак благодарности и раскрыл тетрадь на первой попавшейся странице.
«Зябко… — прочел он. — Батареи не включены, а на улице уже октябрь. Сережка засыпает под двумя одеялами, и только потом, когда он окончательно согреется и уснет, приходится убирать одно — ватное, оставляя ему шерстяное. Иначе он может вспотеть, раскутаться во сне и простудиться.
Зябко и тяжело. Никак не могу привыкнуть к одиночеству, к мысли, что Саня уже никогда не позвонит в дверь и не скажет весело и беззаботно: «Привет, любимая!» А ведь прошло столько лет: Сережку на будущий год отправляю в школу.
…Вчера приходила Лиля, пыталась сосватать мне какого-то богатого мужика — очевидно, одного из своих клиентов. Уверяла, что с ним я перестану в чем-либо нуждаться, сына смогу отдать в хорошую школу, не буду работать, начну вести приятный образ жизни… Не хочу! Не желаю видеть подле себя никаких мужчин. Один у меня уже есть, тот, который спит сейчас под шерстяным одеялом, а фотография второго стоит на полочке серванта. Я не могу и не имею даже крохотного желания осквернять память о нем, я до сих пор его люблю. Так же, как любила раньше…
Вот и еще один день растаял, растворился в промозглой осенней ночи и умер… только для того, чтобы воскреснуть завтра, с наступлением такого же холодного утра. А утром снова работа, проблемы, снова жизнь. Муторная, пресыщенная одиночеством и постылая (если бы не Сережка!..), как сегодня, как вчера, как всегда…»
Мулько пролистал дневник дальше. Бросилось ему в глаза то, что записи в нем велись нерегулярно: Лариса, порой, не открывала тетрадь по нескольку месяцев. Страницы были заполнены убористым почерком, ни на одной из них Мулько не увидел каких бы то ни было помарок и исправлений.
«Почти полгода не садилась за дневник. Сережка уже две недели ходит в школу, в первый класс. Ему нравится учиться, нравятся друзья, он в восторге от Вадима Семеновича, своего учителя. Впрочем, по отзывам остальных родителей, в восторге от Вадима Семеновича все ребята, без исключения. Мягкий, открытый человек, в котором классически сочетаются физическая сила и душевная доброта. Да что уж там греха таить, он и мне пришелся по душе, и не только как классный руководитель моего сына.
С тех пор как я его увидела в первый раз, меня постоянно преследуют новые, необычные ощущения. Не скрою, ощущения приятно волнующие, радостно тревожные. А может, они кажутся мне новыми и необычными просто потому, что были забыты когда-то? Не могу сказать, не знаю. Не помню…