— По какому случаю, Александр Иванович?
— Служба к концу подходит. Скоро дембель, лейтенант!
Мулько с Храмовым прошли в квартиру.
— Давайте все в комнату, я сейчас что-нибудь соображу, — сказал Мулько, направляясь на кухню. — Юлька спит?
— Нет. Сказала, что не уснет, пока не увидит своего брата живым и здоровым. В зале она, телевизор смотрит.
— Отлично. Ну, оформляйте пока столик, а я тем временем придумаю, что на него поставить.
На кухне он сразу занялся приготовлением напитков. Покончив с водкой для мужчин и апельсиновым соком для Юли, Мулько на скорую руку приготовил нехитрую закуску из того, что смог найти в холодильнике.
Поставив все на поднос, майор прошествовал в гостиную, где журнальный столик, выдвинутый на середину комнаты, уже ожидал его появления. Все расселись вокруг стола, и Мулько поднял свою рюмку.
— Я не мастак говорить, — сказал он, обводя взглядом компанию, — но сегодня сказать хоть что-то просто необходимо. Хочу поблагодарить вас всех за ту помощь, которую каждый из вас оказывал мне в эти дни по мере своих возможностей. Тебя, Саня, тебя, Вадим, и тебя, Юля. Если бы не вы, мне вряд ли удалось бы закончить то, что я намеревался закончить. Но сейчас для нас все самое страшное позади, а впереди, надеюсь, только хорошее. У школьницы Юли Храмовой — учеба, у преподавателя Вадима Семеновича — первоклашки, у старшего лейтенанта Тарасова — служба, у майора Мулько — его долгожданная пенсия. Так давайте выпьем, друзья, за наше будущее, ибо прошлое, сколько за него ни пей, изменить невозможно. — И Мулько приподнял свою рюмку.
Первым выпил Храмов, за ним — Тарасов. Юлька залпом осушила половину бокала сока. Мулько поднес рюмку ко рту, но вдруг замер и медленно поставил ее на стол.
— Газ на кухне забыл выключить, — пояснил он. — Сейчас вернусь…
Когда он снова вошел в комнату, вся компания мирно спала. Тарасов развалился на диване, Юля с Вадимом — каждый в своем кресле.
Мулько поменял бутылку и пакет с соком на новые, сполоснул рюмки и бокал свежими напитками, снова поставил их на стол. Затем достал из кармана Тарасова мобильный, отключил его. Вернув трубку на место, майор критическим взглядом окинул помещение и вышел.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Погода портилась.
Когда Мулько вышел из машины, в лицо ему ударил мощный порыв холодного ветра, закружились в скучном хороводе надвигающегося ненастья сухие опавшие листья. Лето бросило свои равелины и в панике бежало, чтобы успеть спрятаться от кровавых закатов и студеных рассветов беспощадной осени.
Мулько зябко передернул плечами, огляделся вокруг. Улица была пустынна, особняк Тропинина за ветвями деревьев чернел глазницами погасших окон. Майор подошел к калитке, позвонил. Охранник показался почти сразу.
— К кому?
Мулько развернул свое настоящее удостоверение.
— К супруге хозяина, — ответил он.
— Ничем не могу помочь. Утром — пожалуйста, будем рады вас видеть, а сейчас извините.
— Два часа назад убит Тропинин, — пояснил Мулько.
— Убит?! То есть я хотел спросить, почему до сих пор молчит его личная охрана?
— Они тоже полегли смертью героев… Так вы откроете или мне за ордером отправляться?
— Подождите, я должен предупредить о вашем приходе…
Спустя несколько минут лязгнул электрический замок, калитка открылась.
— Я попрошу вас недолго, — сказал охранник, — Виктория Сергеевна весь день плохо себя чувствовала, сейчас мучается бессонницей. Да, и свое оружие вы должны оставить здесь, таков порядок. Иначе…
Мулько не стал выслушивать, что будет в случае его отказа. Он молча протянул мужчине пистолет и по гравиевой дорожке направился к дому.
Викторию Тропинину майор нашел в одной из задних комнат второго этажа. Женщина сидела в инвалидной коляске у камина спиной к двери. Света в просторном помещении почти не было, если не считать работающего телевизора в углу и слабых отблесков от догорающих поленьев. На звук открывающейся двери она развернула кресло и посмотрела на вошедшего пустым, безжизненным взглядом.
— Я слушаю вас, — тихо проговорила она. — Что случилось с моим мужем?
Мулько открыл было рот, чтобы ответить, но, внимательнее всмотревшись в лицо Тропининой, почувствовал, как по спине у него пробежал легкий озноб. Слова застряли в горле, Мулько не мог поверить своим глазам. Перед ним сидела она! Это было ее лицо, лицо Ларисы Мулько, его погибшей жены. Тот же овал, тот же изгиб бровей, тот же упрямый подбородок, но… Вот только нос был слегка курносым, весело вздернутым, и, как ни странно, это не создавало никакого контраста с тем состоянием, в котором находилась сейчас сидевшая в инвалидном кресле женщина.