— Неплохо, — ответил все еще улыбающийся Каримов. — Только ведь это не для прокурора рассказ. Тому доказательства нужны, а у тебя, Саша, насколько я могу судить, никаких доказательств нет. Ни единого факта.
— Возможно, они и существуют, эти доказательства: дневник Ларисы, который ты наверняка запретил ей вести. Понимаешь, если человек даже раз напишет что-то хоть мало-мальски приличное, он уже не сможет остановиться, будет продолжать и продолжать. Это как наркотик, мне один знакомый журналист когда-то объяснял. В записях же Ларисы чувствовалась писательская жилка. Поэтому я допускаю, что она продолжала писать, а хранила свои тетради в одном укромном месте. Храмов мне рассказывал, как они часто выезжали на природу к одному и тому же дереву. В дереве есть глубокое дупло, и расположено это дупло совсем низко от земли. Она отправляла Сережу с Вадимом кататься на машине по просеке, а сама уединялась у этого дерева, надолго уединялась. Конечно, может статься, что я ошибаюсь, да это в общем-то и неважно. Мне не нужны никакие доказательства, я просто застрелю тебя, вот и все.
В руке Мулько материализовался «Стечкин», направленный в голову Каримову.
— Галеев, — крикнул тот и повторил: — Галеев!!!
— Нет больше твоего Галеева. За дверью он, в коридоре лежит. Шею я ему свернул. Не напрасно же я ломал представление с сердечным приступом.
— Ты этого не сделаешь, — пролепетал Каримов изменившимся голосом. — Подумай, что тебя ждет в этом случае!