— Мария Гавриловна, а кто художник?
— Илья Репин.
— Разве не все его картины изучены и, так сказать, пронумерованы?
— Не картина, а эскиз. Он их много писал. А дед моего мужа жил в Куоккале, где была дача Репина. Видимо, эскиз получил в подарок.
— Мария Гавриловна, а как эти японцы узнали про эскиз?
— Ну, о нем известно в закупочной комиссии музея, да и коллекционеры знают.
Из-под белой шляпки, похожей на каску, меня изучали голубые тревожные глаза. Прочесть ей лекцию о ротозействе? Если бы знала бабулька, сколько в городе мошенников и какие комбинации они сочиняют… Все-таки я упрекнул:
— Мария Гавриловна, неужели вы ничего не заподозрили?
— Документ предъявила, деньги дала, натуральная японка…
— Неужели сотрудница консульства станет разъезжать по городу в кимоно?
— Теперь все возможно. На пляжах голые ходят.
Я кивнул понимающе. Моя соседка с верхнего этажа выходила к мусоропроводу в одних босоножках. На теле ни тряпочки. Груди болтались, как заячьи уши. Она не смущается — смущаюсь я. До сих пор не могу взять в толк, почему визитной карточкой нашей демократии стала безнравственность, и прежде всего проституция, гомики, бомжи и пьянство с хамством. Уж о преступности не говорю.
— Я две ночи не спала, — призналась женщина.
— Почему же?
— Все-таки тревога шевельнулась. Когда она черноплодку назвала чернопопкой.
— Выгнали бы эту японку, и картина осталась бы у вас.
Пожилая женщина моим словам вроде бы удивилась. Видимо, не поняла или не расслышала, но она смотрела на меня так, словно я не понял или не расслышал. Поскольку я молчал, то она сочла нужным объяснить:
— Картина у меня.
— Японка ее вернула?
— Как и обещала на третий день.
Какого черта… Чтобы не спросить «какого черта», я улыбнулся, как бы затыкая грубость:
— Мария Гавриловна, какого… в смысле, тогда на что же вы жалуетесь? Она требует вернуть деньги?
— Эскиз блестит.
— Почему блестит?
— Краска свежая.
В живописи я не разбираюсь, но отчего блестит краска, сообразил.
— Хотите сказать, что картину подменили?
— Именно.
— Но ведь надо было сделать копию.
— Мало ли в городе художников.
Я смолк под напором своих профессиональных вопросов, уж чисто оперативных. О лице японки, о цвете ее глаз, о росте, о манере говорить… Подождав, женщина спросила с неуверенностью:
— Поможете?
— Попробую, но есть трудность.
— Какая?
— Мария Гавриловна, в нашем городе нет японского консульства.
9
Кафе «Ежик» считалось почти детским. Оправдывая название, под потолком висел громадный ежик с красными глазами и метровыми подсвеченными иглами. Здесь не держали крепких напитков: сухое вино, кофе, мороженое. В отличие от других подобных заведений, оно заполнялось днем и пустело к вечеру. Лишь несколько парочек, ищущих уединения и тишины.
Людмила сидела неподалеку от входа, за первым столиком. Одной в ресторан не пойти. Да и глупо бежать в ресторан или в злачное кафе после оздоровительной работы над своим телом. Здесь есть то, чего хотелось после физической нагрузки: тишина, чашка кофе и мороженое.
Людмила обернулась. В кафе вошла девица почему-то шумно. Чем же она шумит? Спортивный костюм, кроссовки, короткая стрижка… Не дверью же, легкой и податливой?
Девица прошла к буфету и взяла стандарт: кофе и мороженое. Оглядевшись, она села к Людмиле.
— Не помешаю?
— Пожалуйста.
Пустые столики были, но не все любят одиночество. Людмила вспомнила про какой-то закон не то парных чисел, не то парных тел. Она разглядывала подсевшую. Ладная, крепкая, плечистая — хоть штангу клади. Наверное, спортсменка. Или приехавшая на заработки из ближнего зарубежья. Скорее всего, с юга: узкоглазая, обветренно-загорелая, порывистая. Малярша. Нет, скорее всего, торговля, ларьки и всякие секонд-хэнды.
— От тоски сдохнешь, — усмехнулась девица.
— Где? — не поняла Людмила.
— Да тут. Хотя бы музыку пустили.
— В этом кафе рок неуместен.
— Зачем рок? Например, лаунж.
— Что это такое?
— Легкая инструментальная музыка.
— Ну, она для концертных залов.
— Лаунж для коктейлей и секса.
Нет, не торговка. И на девиц из офиса не тянет. Теперь столько затейливых специальностей, что ни запомнить, ни выговорить. Кем бы эта девушка ни работала, в ней проступала какая-то необычность. Кофе, который от жара бродил в чашке, она выпила залпом и тут же вскочила: