В стеклах ее очков плясали какие-то цветные шарики, словно перескочившие с ближайшей картины. Чего она не понимает? Испугалась? Но ведь еще не допрос.
— Видите ли, картина уже неделю здесь не висела.
— А где она висела?
— Лежала в реставрации.
Майора раздражали люди, которые выдают информацию мелкими порциями, словно крошат хлеб. Потому что не понимают конечной цели разговора, но эта образованная женщина знала цель, очевидную, как день за окном. Она спохватилась:
— Дело в том, что раму картины кто-то повредил. Испачкал чем-то синим и въевшимся. Пришлось отправить в реставрационную мастерскую.
— А там кто первый обнаружил пропажу?
— Я.
— А почему вы нервничаете?
— Как же… Картина больше недели пролежала без дела. Не найти специалиста.
Нервозность свидетеля частенько ставила в тупик. Поди догадайся, чего он волнуется — человека убил или утюг не выключил? Директора, видимо, беспокоили административные упущения. Но майора дергало иное:
— Расскажите подробнее.
— Я пришла в мастерскую первая. Картины на столе не было.
Кажется, появилось место происшествия, годное для осмотра и работы криминалиста. Майор оживился:
— В каком состоянии была дверь?
— Замок без всяких повреждений.
— Полагаете, вор подобрал ключи?
По лицу директрисы майор понял, что эту версию она не разделяет. А какую? Ключи были не у одного человека?
— Днем в мастерскую свободный доступ.
— Как понимать «свободный доступ»?
— Не закрываем на замок. Реставраторы работают.
Нанятые женщины и студенты убирают помещения, вытирают пыль…
— Их много?
— Да, надо глянуть в списки.
Ночью мастерская на замке, а музей на сигнализации и под вневедомственной охраной. Нет места происшествия, нет отпечатков пальцев, потому что картину унесли днем. Небольшая, без рамы. Скорее, кто-то из посещавших реставрационную.
Приехали опера из антикварного отдела ГУВД. Директриса спросила:
— Картину найдете?
— Зря вы придумали реставрацию, — высказался майор.
— Рама же измазана…
— А без рамы.
— Не понимаю…
— Рамы слишком пышные, в золоте. Отвлекает внимание от живописи.
12
Меня числят в старомодных не из-за возраста. Я, к примеру, не люблю карьеристов. Нынче же карьеризм в почете. Теперь учат не трудиться, не работать, не быть счастливым от любимого дела, а учат делать карьеру. Я мог бы порассказать о поломанных жизнях ради очередной ступеньки на бесконечной лестнице материально-административного успеха. Да, я бы мог порассказать о кровавых преступлениях ради карьеры…
Все это секундно промелькнуло в голове, стоило услышать в трубке голос прокурора. В нем была далекая просительная нотка, несвойственная ему:
— Сергей Георгиевич, звонили из центральной прокуратуры, интересовались вами.
— С какой стати? — удивился я.
— Спрашивали про здоровье, — полухихикнул он.
— Здоровье неважно.
— Что такое?
— Душа болит.
— Что-нибудь дома?
— В стране, Юрий Александрович. Преступность растет, а мы не боремся.
Он не возразил, но его раздражение струилось по проводам. Прокурор считал, что преступность мы успешно одолеваем. Голос его изменился, став официальным:
— Сергей Георгиевич, из Музея украдено полотно Кандинского. Вы знаете, что с кадрами напряженка. А здесь нужен опытный следователь.
— Юрий Александрович, — поспешил я перебить. — У меня свои дела в сейфе не помещаются…
— Ваше имя назвал прокурор города, — поспешил и он пресечь мои возражения. — ГУВД, антикварный отдел, следственное управление помогут.
И прокурор отключился. Он мог бы черкнуть резолюцию и передать дело через секретаря. Но ведь я бы пришел разбираться: например, преступление не нашей подследственности… Опять-таки о карьеризме. Прокурор заинтересован, чтобы следователь взялся за расследование с огоньком. Тем более за дело, которое на контроле у прокурора города. Тут есть где себя показать. Но Юрий Александрович не знал, чем пре-льстить следователя, то есть меня, который не раз отказывался от перехода в центральный аппарат и от должности прокурора района. Меня интересовали не громкие дела, а психологически сложные.
Дверь моего кабинета открылась с той силой, с которой ее распахивали оперативники, вводя задержанного. Но вошла женщина в черной куртке и с черной сумкой на плече. Волосы и глаза были, естественно, черные. Сумка удивляла — кожаный чемодан на ремне. Что в ней — пишущая машинка? Мое неприветливое лицо даму не остановило: