— Кандинский все-таки.
— Кандинский? В 1911 году украли самую знаменитую и самую дорогую картину в мире: «Мона Лиза» Леонардо да Винчи. И она два года пролежала у похитителя под кроватью среди обуви.
— Как же его поймали? — сработал во мне следователь.
— Вора схватили, когда он надумал продать картину директору галереи «Уффици». Сергей Георгиевич, что там музеи… Воруют у живых людей: к талантливому белорусскому Александру Исачеву ворвались домой в масках и забрали несколько картин стоимостью более 20 тысяч долларов каждая. Одну, «Благословение хлеба и вина», я видел.
Он разволновался сильнее меня, того, который вел следствие. Художник, натура творческая. Или же корпоративная обида, поскольку задета честь всего цеха. Он не пил и меня не угощал, но воздух был насыщен коньячными парами. Может, запах лака и дерева?
— Анатолий Захарович, каковы у похитителя шансы на продажу картины? Ваше мнение как специалиста.
— Специалиста по кражам? — глухо спросил он откуда-то из-под бороды.
— Художника, знавшего цену полотен…
— Чем дешевле картина, тем меньше шансов на ее возвращение. Легче сбыть. Ценную картину ведь не выставишь.
— А Кандинский?
— Могут найти коллекционера, могут отправить за рубеж, могут держать у себя и взять под нее большой кредит…
Его прямоугольно-розоватая борода невероятно взлохматилась, закрыв рот и, похоже, доставая до комковатого носа. Не то он злился, не то нервничал. Я допустил ошибку, сообщив, где работаю: узнав мою должность, люди частенько замыкались. Не преступники, честные, даже знакомые.
Я огляделся. Запах дерева и лака. Мне чего-то не хватало. Заноза… Подсознательная мысль. Может ли мысль быть подсознательной? Может. Я вдруг понял, что пришел к художнику не за советом об украденной картине.
— Анатолий Захарович, Мона Лиза пришла?
Он скривился, по крайней мере, борода съехала набок. Голос опал, словно художник ушел в другую комнату:
— Нет, не вернулась.
— А вы ее искали?
— Знакомых обзвонил, больницы… Исчезла бесследно.
— Бесследно не исчезают.
— Как не исчезают, если Лиза исчезла?
— Но не бесследно.
— Что имеете в виду?
— Следов через милицию вы же не поискали.
Но я имел в виду другое: женщина ушла из дому безо всякой одежды. Без сумочки. И я не удержался от вопроса прямого:
— Сбежала босиком?
— В сапогах.
— Значит, уходила при вас?
— Без меня, но нет резиновых сапог и дождевика.
— Куда же одна, в сапогах?
Он словно прильнул ко мне — борода щекотнула мою щеку. Комковатый нос раздувался, отчего стал еще комковатее — художник задышал тяжко. Уж не вознамерился ли он меня поднять?
— Сергей Георгиевич, Лизетта погибла.
— В переносном смысле: погибла для вас?
— Ее нет в живых!
— Яснее, пожалуйста.
— Она обожает природу. Если взяла сапоги, то пошла в лес.
— И там погибла? — усмешку я сдержал, зная наши леса, походившие на парки.
— Сергей Георгиевич, дело в том, что Лиза месяц назад сделала аборт.
— И что?
— Но ведь это убийство: плод улыбается, все слышит, издает звуки… Живая душа.
Еще раз спросить «и что?» не хотелось. Наверное, выгляжу туповато. Но я не понимал. Допустим, он беспокоился о здоровье Мониной, но тогда при чем улыбки плода и живая душа? Или художник сегодня хватил коньяка больше нормы? Нет, не хватил, потому что недоумение на моем лице засек:
— Сергей Георгиевич, не понимаете?
— Не врубаюсь.
— По народным поверьям, женщине, сделавшей аборт, в лес ходить запрещено — нечистая задушит.
— Ерунда.
— А почему же за рубежом плод хоронят и даже отпевают в церкви?
Наша беседа ушла не только от хищения картин, но и от исчезновения Мониной. Я посоветовал ему сделать официальное заявление в милицию, он пообещал составить мне список всех коллекционеров города. Уже у двери Анатолий Захарович спросил:
— Кражу Кандинского расследует прокуратура какого района?
— Нашего.
— Если не секрет, кто следователь?
— Я.
15
В понедельник Инна не пошла на работу и за полчаса до прибытия мурманского поезда стояла под табло, игравшим зелеными огоньками цифр и букв. Часы, расписание поездов, их уход и приход… Она давно не была на вокзале и удивилась многолюдности.
Входные двери в зал ожидания постоянно распахнуты. Неиссякаемый поток пассажиров, вроде бы не связанный с прибытием поездов. Неужели приходят каждые полчаса?
До мурманского осталось пятнадцать минут.