Анатолий Захарович вошел в здание РУВД и отыскал нужную комнату. Пожилой капитан изобразил вежливую улыбку:
— Присядьте, Анатолий Захарович: подавали заявление об угоне автомобиля?
— Да.
— Нашли, — теперь капитан попробовал изобразить радость.
— Не может быть, — попробовал удивиться художник травянистым голосом.
— И представьте, целый и почти невредимый.
— Что значит почти?
— Вмятина на крыше да мотор забит песком…
— Откуда песок?
— Машину обнаружили за городом, в карьере, заваленную песком.
— Воров поймали?
— К сожалению, нет.
Анатолий Захарович подумал, что заявление о краже автомобиля у него принимали не в этой комнате, не в этом здании и не этот сотрудник. Вроде бы говорить больше не о чем. Нет, капитан должен спросить, будет ли потерпевший забирать машину. Зачем? Она далеко, за городом, не на ходу, платить деньги за доставку, потом за ремонт, машина поношенная… И художник поднялся. Тогда капитан спросил, как слова обронил:
— Анатолий Захарович, а что в машине возили?
— Себя.
— А какие грузы?
— Не грузы, а людей.
— Что-нибудь цветное, маслянистое, липкое…
— Дикий вопрос, господин капитан. Ездил я редко и кроме друзей никого не сажал.
— Мясо не возили? — задал капитан еще более дикий вопрос.
— Не понимаю…
О тупости милиции художник был наслышан. Но не до такой же степени. Какое мясо? Может быть, у них такой следственный прием? Не подозревают же его в хищении собственной машины? Или подозревают, мол, инсценировал ради страховки.
— Анатолий Захарович, пол вашего автомобиля залит кровью.
— Откуда мне знать, что делали угонщики?!
Видимо, его голос, почти крик, вырвался в коридор. Дверь открылась. В кабинет вошел молодой человек, которого художник не сразу узнал: уже знакомый оперативник. Видимо, кабинет был его, потому что капитан исчез незаметно, как табачный дым. Смущение заставило художника непроизвольно чесануть бороду:
— Молодой человек, прошу извинить за вчерашний инцидент.
— С чего она бросилась?
— Я вам говорил, телохранительница.
— Бить-то зачем?
— Ей показалось, что вы хотите на меня напасть.
— Вообще-то, кто она такая?
— Нонна.
Анатолий Захарович догадался, что вызвали его не из-за машины, которую, может быть и не нашли. У этого молодого оперативника слишком острый зыркающий взгляд. Надо было прийти с адвокатом. Но художник вспомнил, что адвокат положен тому, кого обвиняют в преступлении, — он же потерпевший.
— Анатолий Захарович, ее фамилия, адрес?..
— Не знаю.
— Как же так? Нанимали ее через бюро?
— Нет, кто-то из художников порекомендовал.
— Почему женщину, а не мужчину?
— Модно.
Анатолий Захарович видел, что его словам не верят. При упоминании моды губы опера слегка оттопырились, готовые к иронической усмешке. Этот юный мент не подозревает, что мир живет модой и по моде. Плевать на его губы — милиция то место, где никому и ничему не верят. Все-таки растолковать следовало:
— Сила женщины в неожиданности. Хрупкая девушка, и вдруг сбивает с ног.
— Она… того… сбивает?
— Стопроцентный эффект неожиданности. В телохранительницы берут высоких, под сто восемьдесят, а Нонна мала.
— Почему же тогда наняли ее?
— Если откровенно, то из-за японства.
— Как?
— Потому что японка.
— А она японка?
— Бывшая гейша. Я видел ее в кимоно и с поясом оби.
— Анатолий Захарович, какое отношение национальность имеет к телохранительству?
— Она виртуоз в различных айкидо и прочих кунгфу. Говорила, что имеет пояс какого-то там цвета.
Художник ощутил в себе пустоту и слабость. Он огляделся. Где сидит? В кабинете уголовного розыска: два стола, две лампы, два сейфа… На свободном столе лежит странный металлический предмет, похожий на зазубренную шестеренку. Он вспомнил: фурикен, метательная звезда с острыми краями. Нонна показывала. Но противная пустота в груди разрасталась. Художник знал, отчего она: кончилось действие ста граммов коньяка.
— Анатолий Захарович, если вы не знаете ее адреса, как же тогда общаетесь?
— Она мне ежедневно звонит.
— На квартиру?
— В мастерскую. Квартиру после смерти жены сдаю.
— Сколько вы этой гейше платите?