«Кепи» хихикало. Уж полчаса ходит по одному залу и долго стоит у каждого полотна. Валентина Казимировна опять подошла. С картины улыбался пухленький человек благообразного вида. Работа называется «Нечто».
— «Нечто» — это что? — спросило «кепи».
— Наверное, трансвестит, — необдуманно предпо-дожила Валентина Казимировна первое, что пришло на ум.
— А трансвестит — кто?
— А не рыба и не мясо.
— Как?
— Не мужик, не баба.
— В каком смысле?
— Вернее, и мужик, и баба.
Валентина Казимировна отошла к своему стулу. Конечно, она не знаток, но хорошую живопись любит. Ей нравились натюрморты, пейзажи… Левитан, от которого сердце замирало. Она любила и батальные полотна; например, картина голландского живописца Абрахама ван Хуфа, говорят, мастера редкого, в Эрмитаже единственная картина.
«Кепи» подошло само:
— Тетя, где тут можно хлебнуть кофейку?
— В музее буфета нет, но рядом коктейль-холл.
— Это на той стороне улицы?
— Да, где магазин «Рыба».
— Ха-ха, рыба.
— Не поняла…
— Если, тетя, коктейль-холл, то рыбный магазин надо обозвать «Килька-холл».
Остроумное это «кепи». Губы и нос видны, а глаза и лоб заслонены широким козырьком. Что-то вроде распахнутого утиного клюва. Оно, «кепи», уже скрылось в других далеких залах…
Валентина Казимировна ощутила тревогу, словно видела спину уходящего друга. Что?.. Чем-то пахнет? Нет, скрытый звук? Ни то ни другое… Валентина Казимировна пошла вдоль стены, вдоль картин, подгоняемая мистическим страхом, и споткнулась о ровный пол…
Одну из картин окутал туман. Наискось, от угла к углу, ее пересекал дымный след, будто проползла огненная головешка…
28
После ухода майора выпало называемое мною «белое пятно», когда в кабинет не заходят коллеги, не влетает секретарша, не являются вызванные повестками и не звонит телефон. Я этим воспользовался и налил себе третью чашку кофе.
Леденцов прав, дело о хищении картины в музее следовало закруглять. И мое раздумье переключилось на личность художника. Кто он?
Ремесленник, поскольку стоит и красит. Но тогда и писатель ремесленник — сидит и пишет. Нет, художник — это прежде всего интеллигент, создающий духовные ценности. С переходом к капитализму каждый истинный интеллигент оказался перед пустотой, а вернее, оказался с исконным русским вопросом «что делать?». Потому что власть опустила массы — или разрешила опуститься? — на самую последнюю ступень, где разгул алкоголя, секса, мата, пошлости, кровавых телесериалов, откровенной дури… Не эта ли волна утащила Анатолия Захаровича на криминальную дорожку?
«Белые пятна» крохотны: не белые пятна, а белые кляксы. Звонил телефон. Я ждал голоса майора, но не такого глухо-раздраженного:
— Сергей, приезжай, машину тебе послал.
— Что случилось?
— Нашу картину облили.
— Нашу, это?..
— Да-да, Кандинского.
— Чем облили?
— Серной кислотой, концентрированной.
— Еду…
Редко мне выпадали тихие места происшествий. Музей закрыли. Человек пять стояли растерянной гурьбой, как на кладбище, и бросали пугливые короткие взгляды на картину. Ее словно опалила разлапистая молния, просекла по диагонали, оставив вспухшую краску и черный след. Видимо, кислота бежала, растекаясь капиллярными ручейками.
— Все залы прочесали, — сообщил Леденцов.
Директор музея, охранник, еще какая-то женщина, какой-то мужчина, старушка… Последняя отвечала на вопросы майора испуганно и нервно:
— Я дежурила с утра. Никаких безобразий…
— А подозрительные лица?
— Обычные редкие посетители.
— Но злоумышленник подошел к картине, достал емкость с кислотой, плеснул, убежал. И вы не видели?
— Я разговаривала с «кепи»…
— Что за кепи?
— Ни он, ни она, но скорее она, чем он.
Я прошелся по залу, осматриваясь. С какой стати поместили сюда Кандинского? Нет реалистов и модернистов, а есть хорошее и плохое. Я смотрел на какое-то полотно: здоровенький загорелый торс. Что тут модернистского? Ага, в названии: «Скелет, обросший мясом».
Ко мне подошел мужчина, оказавшийся атрибутором. Почти виноватым голосом он сказал:
— Буквально через час Кандинского бы сняли для проведения экспертизы.