— В высшей степени. Соли таллия не имеют ни вкуса, ни запаха, их при вскрытии не засечешь.
— А лаборатория?
— По-моему, только специальными методами.
— Как же распознают?
— Ну, врачи токсикологического центра уже знакомы с клинической картиной отравления таллием.
Жена Анатолия Захаровича попала не в токсикологический центр, а в обычную больницу.
Если она отравлена… Я понял, что готов добровольно сигануть в очередную волокиту: еще не разобрался с одними эпизодами, как подыскал очередной. Материал помощником прокурора изучен и закрыт, и пусть лежит. Таллий яд непонятный…
Но кто сказал, что я хочу взяться за расследование этого отравления? Я просто вышел на проспект размять задеревеневшие ноги.
Жизнь, по крайней мере, визуально менялась на глазах. Нет очередей в магазинах, из общественных мест пропали алкоголики, почти нет военных, зато улицы запружены автомобилями… А мода? Обнимаются с такой страстью, что того и гляди завалятся на панель, ребята с бутылками пива, девицы с обнаженными пупками…
Если я вышел размять ноги, то зачем в руке портфель с бланками протоколов?
Жизнь изменилась. Бывало, в концертах по заявкам просили исполнить песни для солдат в армии, для моряков в океанах, для геологов в маршрутах… Просили исполнить песню для тех, с кем вместе служили в армии, были на стройке, работали в шахте… Теперь просят передать весточку такому-то, с кем вместе отдыхали в Турции, или такому-то, который сидит в Крестах…
Если я разминаю ноги, то почему оказался у дома художника?
Я позвонил в дверь. Да она и не закрыта. В мастерской деловито хозяйничала фигура, ничуть не походившая на хозяина. И на меня она внимания не обратила. Вор? Я спросил властно:
— Вы кто?
— Я-то хозяин, а вы кто?
— Хозяин тут Анатолий Захарович.
— Эту мастерскую мы снимали на двоих, но я съехал. Вот зашел за своими вещичками.
— А я знакомый Анатолия Захаровича, — поостерегся я обозначить свою должность.
Похоже, назовись я хоть Генеральным прокурором, его бы это не тронуло — укладывал в пластиковый мешок небольшие деревянные рамочки. Тонкотелый, тонкошеий, тонколицый, но с вздыбленной шевелюрой белых и пушистых волос, в которые почему-то хотелось дунуть. Ну да, потому что издали он походил на одуванчик. Это толкнуло меня на вопрос:
— Вы тоже художник?
— Я «лошадник».
— Занимаетесь коневодством?
— Пишу только лошадей. А вы что пишете?
Так и хотелось брякнуть — протоколы. Удержавшись, скромно поделился:
— Я потребитель живописи.
— Торгуете?
— Нет, смотрю.
— Разбираетесь?
— Не очень. Импрессионистов и реалистов понимаю и люблю, сюрреалистов и всяких модернистов не понимаю и не люблю.
— Значит, на выставку детского рисунка не пойдете?
— Почему?
— Все рисующие дети — сюрреалисты.
Любая работа кладет на человека свою печать. За собой я давно заметил, что не могу говорить с человеком ни о чем. Поболтать не умею. Ищу информацию или какой-то смысл. А уж с приятелем художника…
— Почему съезжаете?
— У Анатолия жена умерла, квартиру он начал сдавать и переехал сюда.
— Почему же не хотите жить вместе?
— Пошел коньячок, натурщицы…
— А вас натурщицы разве не интересуют?
— Лошади-то? — рассмеялся он.
Верно, лошадь в мастерскую не приведешь. Неужели он рисует в конюшнях? Нужно перевести разговор с лошадей на женщин, на тех же натурщиц, но не прямо, а каким-то обходным путем. Чего проще расстегнуть портфель, достать повестку и вручить. Явиться завтра в прокуратуру. Но там будет допрос, а не свободная беседа. И чтобы задать этой беседе нужный вектор, я как бы за художника обиделся:
— По-моему, кроме женщин у Анатолия Захаровича есть возвышенная цель.
— Блистать — вот его цель.
— Где блистать?
— Везде. В ресторанах, в компаниях, на собраниях, на выставках…
— Таланту это позволено.
— Какому таланту? — удивился художник.
— Который у Анатолия Захаровича.
Одуванчик не то защелкал, не то зацокал — смеялся так. Над чем? Над моими словами? И я догадался, кто передо мной и почему он не смог ужиться с другим художником — это завистник. Среди творческих личностей дело обычное, но и мнение завистника интересно.
— У вашего Анатолия Захаровича таланта не больше, чем у обученной мартышки.
— Ну уж слишком… Я видел его работы.
— Да, он неплохой копиист.
— Я видел оригинальную работу в музее, не копию.
— Какую?
— Он зовет ее «Моной Лизой».