— Дохлый, выпусти…
Майор хотел сказать, но увиденное отшибло все слова… Чека из лимонки была выдернута и прижата: стоило Дохлому отпустить руку, как граната взорвется.
— Мент, уйди с дороги, а то лимонкой угощу.
— Дохлый, а я при чем? — крикнула Нонка.
У майора заломило виски. Что делать? На уговоры нет времени, да и бесполезно. Стрелять в руку с гранатой? Даже если попадешь, лимонку он выронит и взрыв неминуем. Стрелять в грудь — не промахнешься, но Дохлый рухнет и опять-таки взрыв. Майор понял, что пошел краткий отрезок особого времени — не физического, не астрономического и, может быть, даже не человеческого…
Майор вскинул руку и спустил курок…
Одновременно с выстрелом — не раньше ли? — Палладьев метнулся смерчем, поймал выпавшую из руки Дохлого гранату, добежал до ванной, швырнул ее туда, прикрыл дверь и распластался на полу. Все-таки сорванной дверью его по спине припечатало…
Нонка стояла там же, у окна, в позе, словно ее оглушило взрывом. У ног бездыханно лежал Дохлый с аккуратной дырочкой посреди лба…
Понаехало народу много и разного, поскольку была пущена информация о террористическом акте. Рябинин, кончив писать протокол осмотра, спросил майора:
— Как же это вышло?
— Сам удивляюсь, что сумел попасть аккуратно.
— Лейтенант, как все-таки?
— Решил майору помочь.
— Ребята, я не о том. Как вы бессловесно и в секунду достигли синхронности действий? Без нее погибли бы.
37
Я не знал, что взгляд зависит от размера глаз: похоже, узкие этот взгляд уплотняют до лазерных лучиков. Она меня изучала, но это не ее, а моя работа — изучать человека на допросе.
— Будете записывать? — спросила Нонка.
— Буду.
— Давайте сама напишу.
— Что напишешь?
— Добровольную исповедь девушки, сбившейся с пути.
— Спасибо, но мне нужен протокол допроса.
Гейша, Нонка, Нонка-экстремалка… В камере изолятора временного содержания она просидела всего одну ночь, а на лицо и одежду легла незримая тюремная печать. Как бы пропал экстремализм вместе с гейшизмом. Лишь узкие глаза.
— Ну, рассказывай про свою жизнь, — начал я издалека.
— А то вы компромат не собрали.
— Собрал, но есть белые пятна. Например, за что тебя исключили из школы?
— За пустяки.
— Например?
— Директора Семена Агеевича звала Семеном Геечем.
— За что?
— Обозвала его мудантом…
— Мутантом?
— Нет, мудантом. Прикольная школа. Одну девчонку исключили за то, что родила на уроке.
— Почему же на уроке?
— Было очень жарко.
Я понял, что в деталях ее криминально-раздраенной жизни можно утонуть — никаких протоколов не хватит. Нащупать бы в ней главное, если оно только есть.
— Нонна, как же все-таки ты встала, мягко выражаясь, на скользкий путь?
— А вы с кем меня сравниваете?
— С девушками, которые учатся, работают, заводят семью…
— А они где родились?
— Ну, кто где…
— А я родилась в деревне Нижние Мошонки. Оттуда пути в правильную жизнь нет.
Обычно преступники ссылались на пьющего отца, гулящую мать, худое влияние приятелей — она винила географическое место.
Не верилось, что эту остроглазую, крепкоскулую и крутоплечую девицу мог кто-то сбить с пути. Разбираться в ее жизни можно сутки, а времени в обрез: надо готовить материалы для прокурора, брать санкцию на арест, да и художником заняться. Я решил пласт ее жизни оставить на потом и перейти к художнику.
— А разве твоя жизнь не изменилась, когда попала к Анатолию Захаровичу?
— Чего ей меняться?
— Живопись, искусство, картины… Например, позировать он не предлагал?
— Кому позировать?
— Ему, скажем, для новой «Сикстинской мадонны»…
— А я не религиозная.
— При чем тут религия?
— Сами же сказали про сектантскую мадонну.
Меня удивляло не то, что она не слыхала о «Сикстинской мадонне» Рафаэля, а удивляло спокойствие — ведь на глазах застрелили ее дружка. Как же достучусь до души? А стучаться я обязан. Надо задеть самую тонкую струну, которая трепещет в любой женщине, но сделать не впрямую, издалека.
— Нонна, что ты любишь?
— Все крутое, — усмехнулась она, понимая, что я затеваю душещипательную беседу.
— А именно?
— Крепкие напитки, дорогие сигареты, громкую музыку, острые приправы…