— А женщине срок давать нельзя.
— Почему же?
— Ей тяжелее, чем мужику. Она слабее, стареет по-быстрому, замуж потом не выйти, упускает детородное время.
— Этого легко избежать: вести честный образ жизни.
Мне казалось, что весь наш разговор ей хочется прервать каким-то вопросом. Я это замечал по губам, плотность которых иногда слабела, размыкаясь на краешке, как створка раковины. Хотела спросить или сделать заявление? Скорее всего, потребовать адвоката.
Осторожно вошел Леденцов и сел в сторонке. Его в протокол я уже внес, потому что все участники допроса должны быть обозначены. Похоже, его приход Нонке придал уверенности. Она спросила:
— А сколько время?
— Зачем оно тебе? — удивился я, потому что время теперь для нее пошло другое, безразмерное.
— У меня встреча.
— С Анатолием Захаровичем?
— Хватит, отвстречалась.
— Тогда с кем?
— С ЗАГСОМ.
— Замуж собралась?
— Ага, в три часа должна расписаться.
— Жених-то знает, что ты задержана? — согласился я потрепаться и отдохнуть.
— Должен подойти сюда, в прокуратуру.
— Как же он узнал, если ты со вчерашнего дня в камере?
— Мне разрешили позвонить.
— И он придет?
— Думаю, уже сидит в коридоре.
Я глянул на Леденцова. Над тем, что проверяется оперативным путем, он привык не размышлять. Майор встал и вышел в коридор. Нонка ждала заметно: огладила грудь, подобрала ноги, вспушила челку… Неужели и правда жених? Впрочем, чего ей стоит договориться с кем-то из приблатненных? Неужели она думает, что этот фиктивный жених сможет повлиять на ход следствия? Вошел майор с каким-то парнем, то есть с женихом… В моей голове произошла непонятная сшибка. Память и сознание — разве они не вместе? Но вот сшиблись, не уступая друг другу. Память говорила, что это студент художественной академии Геннадий, потерпевший, над которым Нонка с Дохлым издевались и отобрали картину художника Филонова… А сознание возмущалось: женихом он не мог быть, поскольку в жизни есть обстоятельства несочетаемые. Неужели она его запугала, чтобы изменить свои показания? Мол, ничего не было и картину подарил.
— Ты жених? — задал я неуместный вопрос.
— Да.
— Хочешь зарегистрировать брак?
— Да, в три часа.
— Когда же вы успели сговориться?
— После эпизода с картиной Нонна пришла ко мне и попросила прощения.
Майор не выдержал. Вскочив, он навис над сидевшим парнем и почти крикнул ему в ухо:
— Она же преступница с малолетства!
— Знаю.
— На ней висит половина статей уголовного кодекса.
— Знаю.
— Она испорчена до мозга костей…
— Неправда.
— Дурак ты, а не студент!
Майор плюхнулся на стул так, что кабинет вздрогнул. И стало тихо, как после цунами. Мое сознание автоматом искало в памяти нечто подобное. Было, конечно, было. Например, насильник отбыл срок и женился на изнасилованной…
Я смотрел на студента. Ему вроде бы девятнадцать. Самый подходящий возраст, чтобы испортить собственную жизнь.
— Геннадий, она же получит срок.
— Буду ждать.
Голосок тонкий, почти детский и незнакомый, прозвучал невнятно:
— Вот вы, менты, какие… Лапшу на уши вешать про добро да совесть умеете… А если человек надумал завязать, то вам надо его посадить…
— Неужели ты думаешь, что замужество тебя спасет от наказания? — повысил я голос.
— Не думаю! Но я хочу сидеть замужней, порядочной женщиной!
Она плачет? Слез не было, но щеки повлажнели. Присмотрелся ли я, на мокрой ли лучше видно, но различил веснушки. Разве веснушки высыпают летом и бывают ли они у гейш?
К поискам истины я охладел после того, как понял, что она не кристальна и не прозрачна. Для меня всегда бесспорной истиной оставался закон силы против зла. А если против зла не силу? Величайшая глупость помещать всех преступников в одно место, и государство это делает только потому, что нет ничего иного.
— Геннадий, а если она сбежит? — спросил я студента.
— Ручаюсь, — вспыхнул он.
Майор проскрипел стулом. Или зубами? Кожа на его лице натянулась, словно распятая скулами. Глаза сделались уже Нонкиных. И удивили рыжеватые усики: казалось, они двигаются по верхней губе, пробуя уползти на щеки.
— Подождите в коридоре, — велел я жениху с невестой, проводив их под надзор сидевшего там сержанта.
— Сергей, никак хочешь отпустить ее бракосочетаться? — злобно поинтересовался майор.
— Хочу.
— Спятил? — уже спокойнее, уже по-дружески спросил он.