— Девушка запуталась…
— Сергей, есть девушки, есть женщины и есть бабы. Нонка не девушка, не женщина и не баба. Она — преступница.
— Боря, что нужно бросать утопающему?
— Спасательный круг, но у нас его нет.
— Боря, тонущий поблагодарит и за соломинку.
— Да Нонка сделает подсечку студенту и смоется!
Ответить я не успел, потому что появился Палладьев. Он в протокол допроса включен не был, но уже и не было допроса. Меня озарило:
— А в ЗАГС с Нонкой поедет лейтенант.
— Зачем? — удивился Палладьев.
— Жениться, — объяснил Леденцов.
— На Нонке? — всерьез опешил лейтенант.
Я изложил ему задачу. Неохотным кивком майор подтвердил мои слова. Все-таки лейтенант уточнил с легким недоумением:
— В качестве кого же еду?
— Свидетелем со стороны невесты. Часа через два-три ждем обратно.
— Прихвати с собой сержанта, который в коридоре, — велел майор.
39
Мы с Леденцовым остались вдвоем. Точнее, втроем: я, он и тишина. Говорить не хотелось, потому что разговор наверняка бы обернулся спором. Мы наслаждались тишиной. Майор все-таки не утерпел подать краткую реплику:
— Сбежит — ловить не стану.
Я не ответил, потому что наслаждался тишиной. Впрочем, тишина возможна в поле, в лесу, в квартире, даже на улице, но только не в следственном кабинете.
Дверь приоткрылась, и в проеме заалело. Вернее, полыхнуло безжарным огнем. Дверь отъехала нараспашку, впустив огонь в кабинет…
Пиджак розовый, галстук красный, рубашка ярко-красная, Брюки «бордовый металлик». И рубиновое лицо.
— Садитесь, — предложил я художнику.
— Где Лиза? — спросил он, озираясь в моем крохотном кабинете и майора не заметив.
— Какая Лиза, первая или вторая?
— Никакой первой нет.
— Куда же она делась, Анатолий Захарович?
— Ее забрали краски.
— Откуда вы знаете? — глупо спросил я, как бы поверив, что краски могут забирать.
— Следователь, помнишь мою акварельку, ромашки на длинных стеблях?
— Да, похожие на голенастых школьниц…
— Теперь не похожи, длинные стебли надломились, и ромашки поникли.
Я не понял — поникли на картине? Или художник выражался иносказательно? По-моему, не дошло и до майора, сидевшего истуканисто.
— Анатолий Захарович, — уточнил я, — и что это значит?
— Елизавету забрали красные краски.
— В каком смысле?
— Вы ничего не знаете о красном цвете?
— Знаем, — встрял майор, — в Японии туалеты красного цвета, чтобы не засиживались.
Я попробовал его остановить взглядом, потому что в серьезном разговоре шутки неуместны. Майор мой взгляд понял и добавил:
— Но красный цвет вызывает аппетит.
— И агрессию, — подхватил мысль художник. — Знаете цвет корриды? Бычья кровь на песке.
Отклонение от логики допроса я допускал. В человеке кроме ума, чувств, воли и всяких интуиций есть что-то еще, неопределимое и неуловимое. Душа, что ли? Сейчас это неопределимое и неуловимое было в художнике, но не душа — какая-то энергия, которая, похоже, ему не подчинялась.
— Анатолий Захарович, да вы сядьте.
— Елизавета…
— Какая? — перебил я.
— Которую забрала краска. Носила одежду только красного цвета. Искала шубу с мехом цвета бордо.
— Но вы тоже носите все красное…
— У меня есть замысел написать картину человеческой кровью. Красную Мону Лизу. А?
— Разве… — начал было я.
Остановил его взгляд, направленный вроде бы на мое лицо, но я не сомневался, что он идет мимо, в окно, на ту сторону улицы. Мою заминку Анатолий Захарович воспринял как неверие в красную Мону Лизу.
— Следователь, есть шведская художница Наталья Эденмонт. Она режет кроликов, а их окровавленные головы выставляет в вазах.
— Неплохо.
Взгляд художника переместился с окна во двор и начал как бы стекленеть. Туда же повернул голову и майор.
— Дверь у меня бесшумная…
У порога стояла девушка-старушка. Тяжело нависающие веки, морщины у рта, плачущий взгляд… И два белых цвета: кожа на щеках и повязка на голове.
— Уйди! Тебя нет! — крикнул ей художник почти визгливо.
— Добрые люди меня отходили, — тихо оказала Монина. — Я же не могла вспомнить ни имени своего, ни фамилии…
— Врешь, тебя взяла красная краска!
— Она взяла твою жену. Ты велел мне подсыпать ей и в краску, и в пищу. А я, дура, не понимала.
— Что подсыпать? — не удержался майор.
— Таллий. Он и сейчас есть в мастерской, в банке, смешан с манной крупой.