— Ух, какая хоромина, — удивилась она квартире.
— Бабушкина, вернее, дедушкина.
— А кто был дедушка?
— Искусствовед мирового класса.
— Что он делал?
— Определял подлинность картин.
Нонна ходила по квартире, разглядывая на стенах акварели. Достав из серванта чашки старинного фарфора, Геннадий пошел на кухню варить кофе. Он спешил, спотыкаясь и обжигая пальцы…
За стол Нонна села грациозно, как птица на ветку:
— Гена, значит ты по происхождению буржуй?
— Искусствовед… разве буржуй?
— А кто же?
— Интеллигент.
Он смотрел на нее со скрытым вопросом: неужели перед ним та бесшабашная девица, которая ради ощущений увертывалась от колес? Она не походила и на ту спортсменку, с которой познакомился в кафе. Женщина-хамелеон? Геннадий разгадал, точнее, рассмотрел, в чем ее сегодняшняя необычность… На тунике рисунок в стиле акварельной живописи японских мастеров, плюс отточенно-узкие глаза — экстремалка страны Восходящего солнца.
— Нонна, а кто твои родители?
— Не олигархи и не из среднего класса.
— Я спросил только потому, что ты завела разговор о моем дедушке. Вообще-то, предки не имеют значения. Мы с тобой молоды и можем добиться, чего хотим.
— Да? Ты где родился?
— Здесь, в городе.
— А я в деревне Нижние Мошонки.
— Нижние… мышонки? — не понял он.
— Нет, не мышонки, а мошонки. Способен ли человек из деревни с таким названием заиметь свой банк или хотя бы торговый ларек?
Геннадий хотел ответить, но ухо поймало слабый лязг входной двери. Видимо, показалось. Второй звук, уже внутриквартирный, его поднял. Геннадий вышел в коридор…
Мгновенная резкая боль от головы до ног… Обо что-то ударился лбом… Стены падают… Он ползет или его волочет какая-то неведомая сила…
Сознания он не терял — лишь стены зашатались. И по ним тоже ползали акварели… Человек…
Над Геннадием склонился узкотелый мужчина с узенькой бородкой. Он не то улыбался, не то оскалился.
— Кто вы? — почти беззвучно спросил Геннадий.
— А тебе не все равно?
— Что вам надо?
— Этот вопрос по существу.
Геннадий не испугался — для испуга нужно время. Ему казалось, что он не дома; он слишком глубоко нырнул, кончается воздух и тело слабеет. Надо сделать рывок и вдохнуть в полную силу легких. Он рванулся.
— Не будь фанычем, — посоветовал бородатый.
— Кем?
— Чайником, говорю, не будь.
— Немедленно меня отпустите.
— Куда?
— Домой.
— Так ты дома.
Геннадий попробовал сесть. Затекшие ноги стянуты ремнем. Он иногда принимал на ночь снотворное. Может быть, съел пару таблеток, забыл и никак не может проснуться? Но худощавый человек с тощей бородкой… Иссякающим голосом студент промямлил:
— Что вы хотите?
— Вот деловой разговор.
— Ну, так что?
— Выкупа.
— Деньги на столе в коробке.
Бородатый прошел к столу, глянул в коробку и скривился, показывая крупные желтые зубы:
— Шутишь, фраер?
— У меня больше нет, я студент.
— А мне деньги твои до лампады.
— Что же вам нужно?
— Картина.
— Берите со стены любую.
Бандит вздохнул, обдав Геннадия алкогольным смрадом, когда пьется и курится не сегодня и не вчера, а постоянно. Не перепутал ли алкаш квартиры? И где Нонна? Видимо, закрылась в ванной.
— Фраер, а любая картина мне не годится.
— Какая же годится?
— Та, которая стоит двести пятьдесят тысяч долларов.
— Я вас не понимаю.
Геннадий закрыл глаза, чтобы не видеть этого изможденного алкоголем лица. Бородку грязную, висящую серой мочалкой. Позвать Нонну? Экстремалка и преподает физкультуру… Но ведь девушка. Навлечь на нее опасность?
Бандит ребром ладони ударил его по шее. В глазах потемнело, затем позеленело и поголубело. Геннадий задышал часто, словно в квартире кончился воздух.
— Фраер, это не удар, а так, вроде пощечины. Глянь на мою руку. Видишь на запястье пять точек наколки? Это значит «в кругу друзей». А кисть? Костяной нарост. Не рука, а клешня. Я твою башку расколю одним ударом. Так где картина?
— Нет никакой картины.
— Как же нет… Художника Филонова.
— Откуда?..
— Родственница Филонова подарила твоему деду.
Геннадий пошевелил руками. Свободны… Вцепиться в жилистую шею бандита… Или ударить наотмашь… Отключить на минуту и позвать Нонну. Распутать ноги… Вскочить… Сознание Геннадия крепло, придавая крепость и телу.
— Фраер, так где же картина?