Командир второй роты штабс-капитан Заки Валид-Хан в это время лежал в постели в своем доме с красивой женщиной по имени Виолетта. В данную минуту в известной дилемме о том, что превыше — долг или чувства, штабс-капитан явно предпочитал чувства.
Через стену от них в кухне сидел денщик штабс-капитана Семен. Он пил чай из господской чашки и с интересом прислушивался к звукам любовного действа. Когда стоны женщины становились особенно громкими и чувственными, Семен потряхивал головой и громко говорил: «Однако!»
Когда любовники входили в раж, кровать под ними начинала очень сильно трястись и бить в стену, в эти минуты посуда в настенном шкафчике дребезжала и грозила свалиться. Степан бросался к шкафчику и пытался удержать резвящуюся посуду на месте, но все же две тарелки упали на пол и разбились.
Буря в соседней комнате утихла, и послышался голос Вал ид-Хана:
— Что, верблюд, опять что-то разбилось?
— Так точно, вашбродь, — доложил Сенька.
— Сколько можно говорить, перевесь шкаф, — забушевал штабс-капитан.
— Некуда, вашбродь. Коечку бы надо передвинуть…
— Я тебя передвину, туарег.
— Это что же такое, «туарег»? — подивился Сенька.
— Африканский кочевник.
— Нешто я арап какой…
— Я тебе устрою арапа, я тебе устрою кочевую жизнь, я тебя на миноносец отправлю… — снова забушевал Валид-Хан, но послышался тихий женский голос, и штабс-капитан успокоился. — Воды нагрел, Пиноккио?
— Нагрел, — доложил денщик. Кто такой Пиноккио, он спрашивать не стал.
— Неси.
Семен подхватил ведро с водой, занес в комнату, вернулся на кухню.
Из комнаты вышел голый штабс-капитан, прошел во двор и стал обливаться холодной водой.
Семен не выдержал, приник глазом к щели в двери в комнату. Женщина мылась. Она была красива: большая грудь, тонкая талия, широкие бедра, длинные черные волосы. Много он рассмотреть не успел, потому что вернувшийся штабс-капитан со всего маху заехал ему кулаком по затылку, Семен ударился лицом о дверь, разбил нос и лоб в кровь.
— Нечего на чужое пялиться, — пояснил свои действия Валид-Хан, — свое надо иметь. В следующий раз убью.
А потом любовники пили в комнате чай с конфетами и папиросами.
— Заки, а почему ты на мне не женишься? — спросила женщина.
— Потому что недостоин тебя, — привычно ответил мужчина. — Зачем тебе такой муж — без титула, без состояния, без будущего?
— А зачем же тогда были клятвы в вечной любви и преданности?
— Это было давно…
— А зачем ты увез меня из Петербурга?
Штабс-капитан задохнулся от негодования:
— Я тебя увез из Петербурга?! Веточка, опомнись! Ты сама приехала сюда!
— Но письма ты мне писал?
— Писал…
— О любви?
— О любви…
— Ну и вот. Я и приехала. А теперь ты меня бросаешь…
— Никоим образом я тебя не бросил. Как же я тебя бросил? Вот ты, вот я. Рядом. Вместе.
— Бросаешь. Ты даже у меня дома давно не был. Накажет тебя за это Бог, сгниешь в этой дыре. Завез женщину, а потом на попятный…
— Неправда. Не завез я тебя. Ты сама меня преследовала в надежде на титул и состояние. Ты напрасно делала это, потому что титул без состояния — это ничто. Нет у меня состояния, потому что папеньку, бухарского эмира, сверг с престола злодей Плеши-Ага.
— Знаю. Сто раз слышала. Что тебя уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали.
— Да…
— Как ты учился в Николаевском кавалерийском…
— Где меня корили все за любовь к иудейке…
— Как с севера пришел Плеши-Ага и всех убил…
— Да. И мать убил, и отца, да будут благостны их реинкарнации. Поэтому я здесь, а не в Петербурге — без титула и без состояния.
— Как тебе не стыдно, Заки? Не нужно мне никакого состояния. Я тебя люблю…
— Не говори, что я тебя завез. Я же предлагал тебе оплатить возвращение в Петербург. Я же предлагал тебе посильного отступного.
— Не хочу в Петербург, не могу. Я все матери пишу, что я замужем за тобой. Как я вернусь?
— Скажи, что умер. Хочешь, документ сделаем официальный, что умер. С печатью, с подписью.