— Не хочу документ. Я вот ребеночка тебе рожу, — пригрозила женщина.
— Не надо ребеночка, — испугался Валид-Хан. — Какой он будет нации и веры? Вот будет весело: мать — иудейка, отец — вообще не пойми кто.
— Давай покрестимся. В конце концов, у тебя мать — полячка.
— Детей после свадьбы рожают, чтобы все по закону было.
— Вот и будешь знать, что ребенок твой незаконный.
— Замуж тебе, Виолетта, надо. Бросай наши, не освященные церковью, отношения. Возвращайся в Петербург, выходи замуж. Там же так хорошо — артисты, писатели, театры, деньги, родители у тебя там. Что тебе тут делать? Что хорошего тебе в этом ресторане выступать? Ты же хорошая певица. В Петербурге пой. Обрети душевный покой.
— Я вот здесь выйду замуж.
— Здесь не надо. Мне это будет тяжело.
— Здесь выйду замуж. Еще молить меня будешь вернуться. За мной князь Михайловский ухаживать пытается; между прочим, он капитан второго ранга.
— Князь Михайловский — сволочь.
— Да ты же его не знаешь!
— Все равно.
— И граф Панин обращает на меня внимание…
— Граф Панин — ничтожество.
— Да ты же с ним незнаком!
— Это неважно.
Внезапно загудела сирена боевой тревоги. Она гудела страшно, сильно. Маленькие дети в поселке, лежащем близ экипажа, в страхе летели к матерям. Проживающие там же грязные больные инвалиды японской войны цепенели, помимо воли вспоминая прошедшие сражения.
На кого этот страшный сигнал не произвел никакого впечатления, так это на военнослужащих экипажа. Очень неспешно, солидно, разговаривая и покуривая на ходу, офицеры, кондукторы, матросы стали появляться на строевом плацу экипажа нестройными и несколько легкомысленными стайками.
Отложил свои дела и Поконин и двумя сильными и точными толчками выпихнул писарей из канцелярии, при этом Сидорчук пребольно ударился ухом о косяк.
Сирена прекратила тягостные пререкания Валид-Хана и Виолетты. Семен пошел провожать женщину на катерную пристань, а штабс-капитан, рассудив, что в данную минуту долг превыше любви, отправился на построение.
Экипаж в этот раз строился не очень долго, не более сорока минут. Наконец появился и командир экипажа — полковник Романовский. Как и положено, Кудреватов доложил ему об успешном построении, и на плацу воцарилась нестройная и ломкая тишина.
Романовский прокашлялся и истошно завопил:
— Матросы! Только что мне стало известно, что почти сутки назад из шестой роты сбежал матрос Перебейнога.
Дальнейший его монолог, длившийся почти двадцать минут, можно было бы свести к следующему: есть не будем, пить не будем, спать не будем, учиться не будем, будем искать Перебейногу; все уйдем в сопки, леса и поселки, но беглеца найдем и в рыло как следует дадим, а тому кто найдет — чарку и отпуск.
Романовский уже стал назначать ротам поисковые районы, но тут его командирские действия решительно прервал полковой капеллан отец Федор. Капеллан подскочил к команде водителей гужевого транспорта и красивым густым басом зарычал:
— Где повозка?!
Ну и далее, и далее… Отец Федор поминал всуе имя господа и всех апостолов его, огульно обвинил всю команду в грехе пастуха Онана, и далее, и далее… Наконец один из водителей понял, чего от него хотят, и побежал запрягать.
Экипаж ждал.
Валид-Хан стоял у строя своей второй роты. Глубоко засунув руки в карманы, он прохаживался вдоль строя. От роты пахло, и пахло довольно сильно.
— Ты бы хоть мылся иногда, что ли, — пробурчал штабс-капитан какому-то матросу. Он хотел еще постращать матросов, но, подумав, что можно этого не делать, отошел от строя подальше. Неожиданно Валид-Хану предстало какое-то видение. Прямо перед ним в раскаленном воздухе возникла непонятная фигура в форме прапорщика, она раскачивалась в полуметре от асфальта, нелепо размахивая руками и ногами и совершенно нелепым образом изгибаясь. Лицо фигура имела молодое и незнакомое.
«Допился», — с грустью подумал штабс-капитан. И тут же с надеждой спросил себя: «Может быть, на солнце перегрелся?»
Мучиться сомнениями было невыносимо. Свято соблюдая заповедь полевого устава пехоты о том, что ошибка в выборе средств менее преступна, чем бездействие, штабс-капитан наклонил голову пониже и понесся с очень большой скоростью на видение. Валид-Хан очень сильно ударился о видение головой, из глаз посыпались искры, и он опрокинулся на спину, судорожно вздыхая, как большая рыба, выброшенная на берег, глядя вытаращенными глазами в небо. Небо было белесым от зноя, птиц в нем не было.