Потом штабс-капитан играл на виолончели музыку эпохи Возрождения. Иногда он переставал играть: в эти моменты он прикладывал смычок к плечу и прищуривался, как будто целился в Степанова, и спрашивал: «Степанов, вы представляете, как разлетятся ваши мозги, если вам в башку попадет разрывная пуля дум-дум?»
Степанов соглашался, что эстетики в подобном зрелище маловато, а стену белить будет трудно. Потом виолончелью завладел Степанов и начал играть странную редкую музыку, объясняя, что это музыка будущего. Валид-Хан сначала морщился, как от зубной боли, но вскоре пооб-выкся, уловил гармонию, взял перо, чистый лист бумаги, да и зарифмовал довольно длинное стихотворение, которое с ходу посвятил Степанову.
Потом они пошли на берег моря (естественно, с бутылкой и краюхой хлеба). Солнце к тому времени клонилось к закату, собираясь спрятаться за чахлые строения на мысе Бобкова, и задумчиво висело где-то на уровне трубы кирпичного завода. Море было синим и блистало, небо — голубым, а земля — зеленой. Было жарко. Валид-Хан и Степанов лениво сидели на песке, так же лениво болтали и смотрели на стоящие на рейде корабли. Иногда штабс-капитан вскакивал и поднимал руки вверх, как будто сдаваясь, прося при этом дозволения покаяться в грехах публично. Степанов тут же останавливал его, сообщая, что он не из контрразведки и не из охранного отделения, а покаяние, как и любовь, — дело весьма интимное, и в публичном акте покаяния есть что-то неприличное. Валид-Хан соглашался и присаживался на песок.
Мимо проходили самого разного рода люди. С катера, прибывшего из города, возвращались по своим домам обыватели. Они тащили на своих могучих плечах самую разную поклажу — продукты, водку, мануфактуру, пакеты с битым стеклом, клочья бумаги и мотки проволоки. Их ноги стесняла узкая парадная «господская» обувь, поседевшие на суровых ветрах головы оскверняли шляпы самых разных фасонов, неопределенного цвета спитые лица с сизыми носами странно контрастировали с крупными чистыми воротниками роскошных рубах. Женщины были в кринолинах моды семнадцатого века, им было страшно тяжело, но они не сдавались и упрямо брели по песку, волоча за собой упиравшихся, рвущихся к воде детей. Какая-то селянка неопределенного возраста подошла к Валид-Хану и, назвав его «заинькой» и намекая на какие-то давнее знакомство, сообщила, что сгорает от любви. Она предложила заняться любовью немедленно, но штабс-капитан вежливо отказался, и женщина не стала настаивать, только выпила немного коньяку из рюмки, вероятно специально для этой цели приготовленной Валид-Ханом.
Пробежали два человека в черных балахонах и масках; они истошно вопили и размахивали кривыми ятаганами. Степанов пожалел, что не взял с собой оружия, и испуганно спросил штабс-капитана о том, кто это такие. «А, — отмахнулся тот, — Давыдов с фон Лером в «ниндзя» играют».
— Как? — удивился Степанов — Но им, по-моему, уже слишком много лет, чтобы играть в войну.
— Ерунда, — снова отмахнулся Валид-Хан.
Прошел мужчина с огромной рыбиной в вытянутых руках. Он хотел подарить ее офицерам, выпил коньяку и ушел, а рыбину оставить забыл. Потом подошел мужчина в домотканой рубахе и сделал важное научное открытие: на острове много дубов, на них растут желуди, следовательно, будущее острова — в свиноводстве. Валид-Хан налил и ему.
Все эти люди исчезли у Степанова и Валид-Хана за спиной. Куда они пропадали, смотреть было неинтересно, да и незачем.
Бутылка опустела, день кончился. Бережно поддерживая друг друга, штабс-капитан и прапорщик встали, обернулись и очень удивились. За то время, что они общались, за их спинами собралась преогромная толпа людей, которая молча глядела на них, выпучив глаза и раззявив рты. Фон Лер с Давыдовым, крепко ругаясь и угрожая ятаганами, пытались выстроить эту толпу в колонну по восемь, но все их попытки успеха не приносили. Люди из задних рядов рвались вперед, чтобы лучше разглядеть происходящее, ряды передних держались стойко.