В дверь позвонили. Попов открывать не стал. Позвонили ещё, очень требовательно, вероятно, пришел рассыльный звать капитана-лейтенанта на службу. Андрюша опять не стал открывать. Он мечтал о голубоглазой леди, а потом начал писать ей письмо. Он писал с огромным вдохновением, горячо, быстро. Он поделился с незнакомой, но уже близкой в воображении женщиной своими мыслями и мечтами, подкинул мысли Шпенглера и Ницше, выдав их за свои, и в конце письма объяснился ей в горячей и страстной любви. Потом Андрюша, разгоряченный эпистолярным азартом, написал письмо и жене, начав его со слов «Ангел, обожаемая мною», ей тоже рассказал о своей любви, боли разлуки и тоске одиночества.
Потом Андрюша долго делал гимнастику, страшно и вонюче потея, брился, чистил зубы, топил дровами титан и стоял под горячим душем и через два часа привел себя в порядок и даже с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. Он надел свой единственный приличный костюм, немецкий, серый в едва заметную полоску, купленный по знакомству в гарнизонном военторге, повязал пестрый галстук, рассовал по карманам письма и оставшиеся деньги и отправился к паромному причалу.
Когда паром причалил к берегу, Попов услышал по трансляции речь капитана парома. Суть ее была такова: «Что ж вы, сволочи, делаете? На остров ходит всего один паром, беречь его надо как зеницу ока. А какой-то козел свинтил вместо этого в гальюне крантик, другой семечками излузгал все утлы, особо одаренные творческие пассажиры измалевали все переборки непотребными надписями и рисунками». Капитан беседу вел по громкой связи, выражаясь, конечно, исключительно культурно, но пассажиры уже давили друг друга на выходе. Судьба гальюна и кран-тика рыбаков, военных и других разношерстных пассажиров мало волновала. Капитан сорвался на мат…
На пароме в грязном пассажирском салоне на жесткой скамье, прислонившись к переборке, Андрюша уснул тихо и спокойно, с чистой совестью и без снов. Объедки и окурки в квартире, неизвестные воры, проникшие в его дом, островная грязь, матросы и недовольство командиров остались позади. В кармане у Андрюши в небольшом конверте лежало начало новой любви, а впереди его ждали столица, трамваи, интересные люди и радость…
Попов очнулся оттого, что кто-то пребольно ткнул его под ребра. С усилием идентифицировав себя во времени и пространстве, Андрюша обнаружил себя сидящим на паромной скамейке в трюмном салоне, голова его лежала на руках, руки — на спинке впереди стоящей скамейки. Попов только собрался разразиться какой-нибудь едкой тирадой по поводу бестактности и неосторожности соседа по скамейке, как его внимание привлек предмет, упершийся в его ребра.
Это был пистолет Макарова в чьей-то огромной грубой пятерне.
«Глупая шутка», — подумал Андрюша и медленно и осторожно выпрямился.
Рядом с ним молча сидели два больших толстых коротко стриженных мужика.
— Вы чего, мужики? — глупо спросил Андрюша.
Ближайший бритоголовый наклонился к уху капитана-лейтенанта и горячо зашептал:
— Пойдешь с нами… Тетрадочку отдашь и все расскажешь…
— Какую тетрадочку?
— Ту самую… Старинную… И не вздумай выкинуть чего, застрелю.
— На острове тетрадочка, дома. Кататься, что ли, взад-вперед будем?
— А надо, так и будем. А не отдашь, запытаем до смерти.
«Эти могут, — подумал Андрюша. — И застрелить, и за-пытать. Чего им эта тетрадка? Читать, что ли, умеют?»
Он подивился, как все же неудачно начался и как неудачно продолжается день. Его мысли снова понеслись неведомо куда, но Андрюша отвлеченные мысли усилием воли остановил. Размышлять об истоках вселенского зла и вероятности его послежизненного наказания было не время.
Попов заложил правую руку на грудь в районе сердца и застонал.
— Валидол! — громко закричал он. — Есть у кого валидол?
Толстомордый на мгновенье растерялся, а пассажиры салона стали оглядываться.
Андрюша продолжал стонать.
— Смотри-ка, молодой такой, а сердечко слабенькое, — услышал Попов.
Стали подходить люди, искать в карманах и сумочках таблетки. Никто не нашел.