Кроме того, Силкин между делом писал стихи и рассказы и с подозрительной легкостью публиковал их в печатных изданиях никак не связанных с министерством обороны. Он был членом владивостокского клуба самодеятельной песни, выступал организатором массовых шабашей этого самого клуба под названием «Фестиваль «Дальневосточные струны»». Политуправление флота посылало Силкина на всесоюзный официоз «Конкурс солдатской песни», и он чего-то там завоевывал. Слава Вани в масштабах Дальнего Востока стала расти.
Но не это удивляло, в конце концов, мало ли талантливых людей на просторах Родины.
Больше всего удивляло, что после дикости острова Силкин в свой заслуженный отпуск ехал в тайгу. То он исследовал приморских змей и писал об этом книгу, то повадки бурого медведя, то еще каких-нибудь зверей. Напрасно объясняли ему, что в отпуск надо ехать в большие города, дышать там замечательным бензиновым воздухом цивилизации каменных джунглей, толкаться в метро и трамвае, топтать асфальт, ходить в театры и на концерты.
Силкин к советам не прислушивался и снова ехал в тайгу.
Островной особист Герасимов по всем этим причинам стал пристально приглядываться к Силкину, но Ваня вовремя ушел от этого наблюдения в печатный орган флота газету «Боевая вахта».
А потом жахнула перестройка, офицеры стали уходить с Флота пачками, оставляя в частях и кораблях огромный некомплект командного состава. Ваня тоже сказал, что с милитаристской журналистикой пора завязывать, и тоже ушел. Все ждали, что он с его славой и связями публично спалит свой партийный билет и займет какой-нибудь пост в какой-нибудь новой организации.
Они ошиблись. Силкин ушел потому, что хотел заниматься любимым делом все время, а не месяц в году. Он ушел в Дальневосточное отделение Академии наук и как член этого отделения уехал в тайгу, стал жить там отшельником, изучая животных и растения. Он сидел так далеко, что добираться до него надо было поездом, вертолетом, пешим ходом (хотя предприимчивые люди умудрялись водить туда экскурсии корейских и японских туристов).
Андрюша иногда встречал Силкина во время редких его приездов во Владивосток. И в то время, когда городской перестроечный люд не на жизнь, а на смерть бился за еду и товары, Ваня выглядел отрешенно и спокойно. Попов слушал его рассказы, как Ваня ходит по тайге с карабином и краюхой хлеба, ночуя в самодельных берлогах и питаясь тем, что дает тайга.
Увидев Силкина, Попов удивился, а потом обрадовался.
«В глушь, — подумал Андрюша, — в скит, в тайгу, в зимовье… Вот где надо прятаться».
Он схватил Ваню за рукав:
— Ты когда к себе в тайгу?
— Опомнился, — удивился Ваня. — Я уже два месяца там не работаю. Жизнь кипит, кончился социализм. Чего я там должен сидеть?
Силкин рассказал, что какой-то американский фонд спасения сибирской тайги выделил деньги на это спасение. Представитель фонда оказался во Владивостоке и в поисках человека, которому можно было бы эти деньги отдать, по какой-то случайности наткнулся на Ваню. Ваня умел писать статьи и издавать газету, поэтому он убедил американца, что только экологическая газета, издаваемая во Владивостоке, спасет планету.
— Понимаешь, — объяснил Ваня, — издаю газету, которую читают три человека: главный редактор — это я, ответственный редактор — это моя жена, цензор — господин Савченко. Пятьсот долларов на номер дают, двести на издание трачу, остальные — фонд заработной платы главного и ответственного редакторов.
Идея спрятаться в тайге умерла. Чтобы не оставаться одному, Попов хотел походить с Ваней по его делам, но Силкин от Андрюши отделался и ушел.
Несколько дней лил дождь. Это было совершенно невыносимо. Дождь превратил всю землю в мерзкую жижу, образовал в низинах зловонные болота, проникал сквозь все крыши, заливал рвы и окопы.
Валид-Хан вернулся со службы поздно. Он стащил сапоги, швырнул их Сеньке, пробубнил тихонько: «Где ж тот Край, где от солнца светло…» и улегся на диван с книжкой Поля Вайнцвайга. Увидев книжку, Сенька вздохнул. Он боялся, что штабс-капитан заставит учить и Вайнцвайга.
— Прикажете рюмочку, ваш благородь? — перешел он в контратаку.
— Неси, — последовал короткий ответ. Валид-Хан приподнялся, швырнул книжку на подоконник.
Он выпил коньяк, но легче не стало. С потолка капало прямо в серебряный самовар, находчиво подставленный Сенькой.
— Дождь идет… — констатировал денщик.
— Идет… — невесело согласился штабс-капитан.
Семен уже приготовился как-то оправдать невыученый урок по Декарту, но Валид-Хан почему-то не стал его об этом спрашивать.