— Проверка в части была. Месяц готовились.
— Придешь сегодня?
— Может быть, приду, ближе к ночи. Я новые песни написал, только партитуру с собой не захватил.
— На хрен мне твоя партитура. Сыграешь, я запомню. Про что песни?
— Про маньяка; про то, что лучшее время настанет; про Владивосток будущего.
— Ну ладно, забегай. Бросай свою службу, давай к нам в постоянный состав. Мы, кстати, скоро диск писать будем. В Англии. Туда руководитель наш уехал договариваться.
— Ну, пока…
— Пока…
— Алло!
— Приветствую! Как бизнес?
— Привет, Андрюша! Нормально бизнес. Все служишь?
— Служу народу и отечеству.
— Бросай это грязное дело, отменили крепостное право. Иди в мою компанию. Можем сделать отличную сделку на китайских карандашах против тараканов. Ты находишь тридцать тысяч…
— Алло!
— Здравствуйте, Валентин Михайлович! Попов беспокоит. Давно вам не звонил, проверка штаба флота в части была.
— Здравствуй, Андрюша! Очень хорошо, что позвонил. Повесть дописал? Название придумал?
— Не совсем, но почти.
— Давай быстрее, напрягись. Издатель долго ждать не будет… Конечно, есть в повести недоработки. Почему капелланы в каждой роте? Почему дадаизм в 1908 году? Почему штабс-капитан «Strawberry Fields Forever» поет?
— Валентин Михайлович, не могу же я просто дневник переписать. Про нас тоже сказать хочется.
— Глупость. Исправить. Андрюша!
— Что, Валентин Михайлович?
— Ты вообще спишь когда-нибудь? Как ты все успеваешь?
— Сплю, только мало.
— Береги себя, а то сдохнешь. Сил на все не хватит.
Действительно, думает Попов, так и сдохнешь: с гитарой в руках, надрываясь перед кабацкой публикой; или на голой женской груди после бурной ночи; или ночью за пишущей машинкой; или на дурацком ночном дежурстве, или бандиты убьют. Но так, по крайней мере, не скучно. Попов вздыхает и бежит жить дальше. Он торопится встретить сегодняшнюю дневную красавицу.
Она выходит в своей развевающейся юбке; удивляется и улыбается, когда видит тебя; ты все еще здесь, Андрюша?; я буду ждать тебя всю жизнь; вы снова едете вместе в ее автомобиле; вы разговариваете о жизни и о любви, о мужчинах и женщинах, о вечности и космосе, об искусстве и об известных людях, о собаках и кошках, и снова о любви, о военной службе и о деньгах, о московских театрах и питерских концертах, о вине, коньяке и водке, о маминой пицце, о родителях, машинах и снова о любви; у «Зеленой лампы» ты выбегаешь первым и бросаешься наверх; за тобой, Андрюша, должок, говорит тебе хозяин бара Сергей Фомин; последний раз! последний раз верю; ты несешься вниз, она, к твоей радости, не сбежала; ты садишься рядом и целуешь ее в шею, она улыбается; в баре коньяк и актеры, фрукты и бандиты, деловые и сигареты; тепло и уютно; она улыбается, ты гладишь ее колени; ты такой интересный, ты совсем не похож на военного; хоть и говорят, что старший офицер — это не звание, а диагноз, а профессия офицера — это не профессия, а образ жизни, для меня военная служба — это просто маленький кусочек хлеба, который с каждым днем становится все скуднее; настоящая жизнь — в любви и творчестве; ты вскакиваешь на стол с криком «снимите шляпы, перед вами поэт!»; тебя вежливо выводят, а она не сердится; через служебный вход в театр на второй акт; после спектакля в «Челюсти»; Андрюша, привет, поиграешь немного? ты ведешь ее за кулисы, показываешь ей парик и усы, она смеется; ты поешь свои песни и представляешь себя на сцене, ну хотя бы в «Горбушке»; коньяк и поцелуи; у нее прелестная грудь и твердая гладкая попка; остров где-то далеко, а жена еще дальше, никакого комплекса вины; я живу на Первой Речке; мы должны закончить вечер вместе, я возьму еще коньяку; хватит коньяку, мы будем пить чай; грязный подъезд и ухоженная квартира; видеомагнитофон и широчайшая постель; чай и печенье; разбросанная одежда, колготки надо снимать аккуратно, вот так; ты не будешь торопиться? возьми полотенце; ты снова?! да ты классный мужик! будем спать? ты хочешь ещё, Андрюша?! неугомонный! стоны и ласки; спи, любимая…
Мужские голоса в коридоре; ага, а вот женский — вы не сделаете с ним ничего плохого? ненужное фарисейство; успеть надеть штаны; пиджак, рубаху в руки; их трое; рожи бандитские, кулаки с чемодан; в окно, сначала разбить стекло, руками закрыть лицо; кровь липкая, а ноги целы…
Дорога к гарнизонной гауптвахте поднималась круто вверх. По обеим сторонам дороги стояли жалкие хаты обывателей. Отовсюду слышалось мычание и похрюкивание мирно пасущихся животных. Пахло навозом, морем и ревизией давно устоявшихся религиозных канонов. Яркий солнечный день никак не соответствовал мрачному настроению Валид-Хана. Всю ночь он пил, играл на виолончели Баха, бессовестно громко выкрикивал в раскрытое окно тусклые и малопонятные самому себе фразы Дени Дидро, вспоминал Толстого и всех женщин, которых знал, настойчиво донимал денщика вопросами о мировоззрении Шопенгауэра, словно соизмеряя со своим собственным. Наутро он надел сюртук, любовно вычищенный Сенькой, и, пытаясь восстановить в памяти события минувшей ночи, направился к Степанову, который содержался на гарнизонной гауптвахте.