— А заседатели, адвокат, свидетели?
— Заседатели подошли чуть позже. Один сразу же заявил, что у него рабочий день кончился и он не собирается торчать в духоте до ночи, что у него хозяйство, семья, дети, и ушел. А второй остался и читал книгу про Пинкертона. Но это мы уже в курилке сидели.
— Где сидели?
— В месте, отведенном для курения караульных во дворе гауптвахты. Там, собственно, весь трибунал и проходил. В зале было душно, перешли в курилку. На одной лавочке сидел прокурор, на другой — председатель с заседателем, читающим про Пинкертона, на третьей — я.
— А адвокат?
— Адвокат не пришел. Прислал записку, что колет свинью, перенести это дело не может, а потому и не пришел.
— Вот, уже основание для отмены решения суда — нарушение необходимых формальностей…
— Председатель трибунала вскричал, что это полное безобразие и потребовал другого адвоката.
— И что, нашли?
— Вызвали начальника караула поручика Румянко и сообщили, что он будет адвокатом. Румянко отказывался, говорил, что он совсем даже не адвокат, потребовал дело для ознакомления, ему сказали, что интересы державы требуют его участия в данном деле, чтобы он не морочил никому голову и присаживался рядом с обвиняемым. Мой адвокат подошел ко мне и дал совет отвечать очень коротко на вопросы, которые мне будут задавать и во всем положиться на него. Он выразил надежду, что все пройдет хорошо для меня. Я поблагодарил его.
Потом заговорил председатель трибунала. Он сказал, что он для того здесь находится, чтобы обеспечить беспристрастное разбирательство дела, ибо желает рассмотреть его с полной объективностью. Обещал вынести справедливый приговор, руководясь духом правосудия.
— Свидетели? Допросы?
— Не было ничего этого. Единственно, кого допрашивали, — это меня. Председатель задавал вопросы спокойно и, как мне показалось, с оттенком сердечности.
Мой адвокат сказал, что все идет превосходно, старик сегодня спокойный. Потом прокурор сказал речь. Он простирал руки к председателю трибунала и громил мою виновность, не признавая смягчающих обстоятельств. Адвокат воздевал руки к небу и, признавая меня виновным, напирал на смягчающие обстоятельства.
Я чувствовал, что дело поворачивается плохо для меня. Кое-что меня смутно тревожило. И, несмотря на то, что я мог повредить себе, я пытался вмешаться, тогда прокурор кричал мне: «Молчать!» Все шло без моего участия.
Потом прокурор, указывая на меня пальцем, сказал, что попытался заглянуть в мою душу, но не нашел ее. Он говорил, что у меня в действительности нет души и ничто человеческое, никакие принципы морали, живущие в сердцах людей, мне недоступны. Он заявил, что я порвал всякую связь с человеческим обществом, попрал основные его принципы и не могу взывать о сострадании, ибо мне неведомы самые элементарные человеческие чувства.
Тут вмешался председатель трибунала и истошно завопил: «Хватит! Хватит нести всякую чушь! Ближе к делу!».
Прокурор смешался и зачитал обвинительное заключение следствия в качестве завершения своей речи.
А потом мой адвокат Румянко вместо заключительной речи сказал:
— Я прошу суд отметить, что я защищаю изменника из соображений безопасности Родины.
— Суд понимает ваши намерения, — сказал председатель трибунала.
Председатель объявил, что для вынесения приговора трибунал должен посовещаться, он и заседатель пошли в гальюн.
Мой адвокат сообщил, что все идет хорошо, и я отделаюсь несколькими годами тюрьмы или каторги. Я спросил, есть ли возможность кассации в случае неблагоприятного приговора. Он ответил, что нет… Его тактика, оказывается, состояла в том, чтобы не сердить трибунал. Он объяснил мне, что в таких процессах, как мой, нельзя рассчитывать на кассацию приговора из-за каких-нибудь нарушений формальностей.
«Во всяком случае, — сказал мне адвокат, — можно просить о помиловании. Однако я уверен, что исход будет благоприятным. Если бы я еще знал, в чем вас обвиняют…»
Через несколько минут вернулись председатель с заседателем и зачитали приговор, тот, что вы читали — про волков позорных и козлов поганых. Вот и все.
В это время где-то над Сахалином появился свирепый тайфун с нежным женским именем Диана. Безразличный к языкам, религиям и границам 1906 года, он сорвал крыши с домов русских, китайских, корейских, разметал стога, раскрошил колосья и через моря помчался к другому острову, на котором двое русских офицеров в старой тюрьме вели болтовню о жизни и смерти. Один из офицеров потягивал из бутылки скверно очищенный самогон, беспокоился за жизнь другого, говорил о том, что никто не может безнаказанно лишать человека жизни, о том, что необходимо разорвать инерцию мышления и порочную цепь, ведущую к гибели: доносы, прапорщик безопасности, подшивающий доносы в папочку, адвокат, занятый убиением свиньи, заседатель, с упоением читающий полицейские романы. За всеми этими людьми виделось логическое завершение цепи в виде тупого крестьянина в военной одежде и с оружием в руках, прицеливающегося в Степанова и нажимающего на курок. Почему-то эти офицеры боялись доброго русского крестьянина, слабого и нестрашного из-за постоянного недоедания сильнее, чем мощного тайфуна.