«Бежать, бежать, бежать», — думает капитан-лейтенант русского флота Андрей Попов и бежит, бежит, бежит. «Уйду от Лисы», — проносится у него в голове.
Не ушел.
Его догнали, несколько раз хорошенько приложились, посадили в машину.
Попова привезли к какому-то сооружению Владивостокской крепости. Присмотревшись, Андрюша узнал: Спортивная гавань, значит, они на батарее Безымянной. Он был когда-то и здесь, вспомнил ее устройство — бетонный массив на 9 орудийных барбетов и два отдельных блока, две 57-мм пушки Норденфельда, дальномерный павильон, один блок для скорострелок. Центр города — идеальное место для музея.
На входе в батарею висела вывеска «ТОО Эксплуатационная контора Владивостокской крепости». «Ну вот, и у этих легальный бизнес, — подумалось Андрюше. — Пропала батарея. Все украдут, пушки распилят, продадут…»
А потом его вели в глубь батареи в хорошо отремонтированный кабинет. Там били, выспрашивали про тетрадь, снова били, пока, наконец, они не послушались его и не включили радио. И когда они услышали про то, что «…офицер Тихоокеанского флота Попов передал в дар краевому музею ценные документы, проливающие свет на судьбу золота чурчженей», они просто утратили те немногие остатки человеческого, что наверняка в них когда-то были, набросились на Попова и стали его избивать.
— Люди! — кричал им Андрюша, корчась от боли. — Что же вы меня так?! Соотечественники! Ведь война начнется — в одних окопах лежать будем, на одних кораблях тонуть будем!..
Но соотечественники не слушали его. Они били его, упавшего, ногами все сразу.
Андрюше немного повезло — он лежал спиной к стене, и поэтому по почкам его не били. Он закрыл голову руками и прижал колени к груди, но это помогало мало, все равно было больно.
И успел Андрюша простить и друга бывшего Ноткина, и Титкина, и даже всю нечисть, с которой он сталкивался весь день. И молился он всеми молитвами, хотя слов ни одной не знал, даже «Отче наш».
А потом ему все виднелись встревоженные лица жены и сына — чувствует она, голубушка, что нехорошо ему.
Но вот и их лица пропали, и чудилась Андрюше только оторванная рука старшего матроса Савкина, обхватившая его шею.
Валид-Хан без сил упал на лавочку возле своего дома. Он громко застучал в дверь, хриплым голосом позвал денщика. Тот не отзывался, вероятно, спал.
— Семен, скотина, туарег, верблюд, — изо всех сил заорал штабс-капитан.
Дверь отворилась, вышел недовольный заспанный Семен:
— Тута я. Чего ругаться-то…
— Дай воды, Санчо.
Семен принес в ковшике воды, Валид-Хан жадно стал пить. Напившись и успокоившись, он приказал:
— Возьми на столе книгу амбарную, перо и чернильницу. Да оденься, пойдем кое-куда. Чернильницу не опрокинь. Лампу возьми…
Через пять минут Семен вышел из дому, и они пошли по тропинке в направлении Второго Городка. Тайфун продолжал свирепствовать, ветер сбивал с ног, дождь шел непрерывной стеной, путники промокли мгновенно. Они шли довольно долго, Валид-Хан думал о своем, потом прислушался к причитаниям денщика.
— Чего по ночам шляемся? Ладно бы по бабам, а то все пустое. И ходим, и ходим…
Штабс-капитан даже не стал останавливать эти страдания, они уже пришли.
Целью их перехода был дом поручика Румянко. Валид-Хан громко постучал в дверь. В окно кто-то выглянул, и почти сразу из дому вышел уже одетый поручик.
— Что случилось? — затараторил он. — Бой? Тревога?
— Не беспокойтесь, поручик, — ответил Валид-Хан. — Мы на минуту.
Штабс-капитан присел на лавочку, Румянко примостился рядом. Валид-Хан положил на колени амбарную книгу, положил на неё листы бумаги, протянул перо поручику:
— Подпишите, господин поручик. Это — прошение о помиловании, это — кассационная жалоба на формальности известного вам процесса.
Румянко стал читать, выражение патриотической готовности на его лице сменилось выражением патриотического негодования.
— Я не стану этого подписывать! — заявил он. — На прошении о помиловании не нужна моя подпись. А процесс был справедливым и честным.
Валид-Хан спрятал прошение о помиловании в амбарную книгу, жалобу оставил. Спокойно заговорил:
— Вы отвергаете мою просьбу и просьбу осужденного на казнь с таким негодованием, как будто я обвинил вас в педофилии. Чего вы боитесь? Имеете полное право на любую жалобу.