Далее следовал весьма непечатный текст, полный задорного солдатского юмора. Голоса приближались. Наконец на поляне появились, нетвердо ступая, три денщика присутствующих господ офицеров.
Сенька, стараясь дышать в сторону, подошел к Валид-Хану и, путая падежи и наклонения, произнес длиннющий монолог, суть которого сводилась к вычищенному мундиру командира, доставленной в данный боевой район с риском поломать ноги, руки и кое-что еще.
— Пьян! — закричал Валид-Хан, набросив мундир на плечи. — Сгною в камере, заставлю Беркли наизусть учить.
Но, немного успокоившись, сказал:
— Чтобы в последний раз. Помни, пьянство разрушает и губит лучшие человеческие качества. Ступай.
Сенька убежал. К штабс-капитану подошли господа полковые командиры. Романовский был уже в мундире, застегнутом на все пуговицы, отец Федор любовно оглядывал и оглаживал рясу.
— Штабс-капитан, объявляю вам строгий выговор, — торжественно произнес командир экипажа.
— За что? — удивился Валид-Хан, пораженный столь бесцеремонным возвращением к постылой будничности.
— За пререкание объявляю еще один, — поставил его на место Романовский, но до объяснений снизошел: — Ваш денщик пьян.
— Так точно, — щелкнул каблуками штабс-капитан. — Виноват. Устраню ваши замечания.
— Вы знаете, какие требования предъявляет истинная вера в этом вопросе? — вмешался «Органчик».
Здесь Валид-Хан привычно отключился и вернулся к действительности точно к концу речи отца Федора. Видно, к действительности он вернулся в не совсем здравом уме, потому что схватил отца Федора за грудки, притянул к себе и негромко, но страшно заговорил:
— Как вы могли?! Мальчишку, дитя неразумное… Не прощу! Убью! Убью!
Отец Федор вырвался и, глядя прямо в глаза штабс-капитана, спокойно сказал:
— Я, Заки Амирович, смерти не боюсь. Я за попадью свою боюсь и за детишек. А за себя — нет. Я с Балтийской эскадрой в Цусиме был и оторванные головы отпевал. Я погибших отпеваю, а матросики из шланга их за борт, за борт, по морскому обычаю. Грехи мои мне Господь простит. А вот мальчишку-колдуна этого я боюсь, значит, вера моя не так сильна, как нужно.
— Не бойтесь — из света он, не из тьмы…
Романовский уже спускался, осторожно нащупывая тропинку. За ним, ступая след в след — полковой капеллан.
Неожиданно на поляне появился отец Федор. Тяжелыми скачками он подбежал к бюсту Фрейда и мощно ударил в скуластое лицо великого психиатра. Бюст свалился с пьедестала и покатился вниз. Капеллан извлек из-под рясы топор и стал методично, по-мужицки утирая пот рукавом, ломать, крушить, уничтожать единственное свидетельство присутствия Степанова во флотском экипаже Сибирской флотилии.
«Вот и последний штрих клоунады», — подумал Валид-Хан и стал спускаться с сопки.
Через двадцать минут он уже был в кабинете командира экипажа и решительно открывал все сейфы, не тронув только сейф с боевыми секретами. Он выбросил на пол кипу доносов, толстые тетради с многолетним компроматом на офицеров и подсчетами поборов, методические рекомендации по патриотической и религиозной работе, заявки заводчиков с просьбой прислать для работы матросов.
Потом он залез в другой сейф и достал оттуда гербовую печать, бланки документов и стал методично штамповать печати на бланки. После этого штабс-капитан заложил печать и неиспользованные бланки обратно и все сейфы аккуратно закрыл. Он любовно оглядел проштампованные бланки предписаний и аттестатов. «Печать — ошибка, подпись — преступление», — вспомнились ему любимые слова командира экипажа. Штабс-капитан выглянул в коридор и позвал дневального.
Прибежал дневальный. Валид-Хан приказал ему вынести всю кипу бумаги в курилку перед управлением и, когда матрос это исполнил, погасил в кабинете свет, вышел и закрыл дверь.
В курилке он прикурил папиросу, этой же спичкой поджег образовавшуюся кучу бумаги. Глядя на огонь, штабс-капитан спокойно курил и думал с теплом и нежностью о своей уютной квартирке, о книгах, о своем счете в банке, о банкнотах в ящике стола, о маленькой шкатулочке с золотом. Жаль, что все так нелепо перевернулось.
Когда бумага сгорела, Валид-Хан направился в городок. У дома Лигунова он остановился и постучал в окно.
В окно высунулся ротмистр.
— Простите, что поздно, — сказал ему штабс-капитан, — но у меня важное сообщение для Виолетты Анатольевны.
На крыльцо вышла заспанная Виолетта, босая, кутаясь в пуховый платок:
— Что стряслось?
— Виолетта, я уезжаю, у меня новое назначение. Ты едешь со мной?